я просто показал рукой на выход со двора.
— Калитка вон там. Можете ехать. Без скандалов и претензий.
На несколько секунд всё будто застыло. Все двенадцать человек молча уставились на меня. У одних на лицах было недоумение, у других — оскорблённая важность. Какой-то мужчина в пляжных шлёпанцах и коротких шортах, которого я вообще видел впервые в жизни, неловко потёр затылок и первым попятился в сторону машины.
— Ты сейчас серьёзно? — выдавила Марина.
— Абсолютно.
— Дмитрий, мы сюда отдыхать приехали! Мы гости!
— Нет, — спокойно ответил я. — Гостями становятся, когда их зовут. А вы приехали сами. На мой участок. В дом, который я своими руками строил, красил, чинил и содержал. Пять лет вы сюда наведываетесь: едите, пьёте, что-нибудь ломаете и уезжаете. Я не поленился и подсчитал: за всё это время из моего кармана ушло примерно тридцать пять тысяч гривен. На людей, половину из которых я даже по именам не помню.
— Опять ты со своими подсчётами! — Марина вспыхнула так, что у неё даже шея покраснела. — Ты больной, Дмитрий! Мы же родные!
Я посмотрел на неё прямо.
— Родные — это те, кто помогает. А не те, кто вваливается во двор и с порога требует: «Накрывай».
Потом я обвёл взглядом остальных.
— Ну что? Кто остаётся? Работы немного, максимум на пару часов. Потом будет стол, мангал, мясо, салаты — всё, как вы привыкли. Только честно: сначала каждый делает что-то полезное.
Кристина, та самая, что прошлым летом увезла наши банки с вареньем, переглянулась с мужем. Муж уже тянул на себя дверцу автомобиля. Она молча подхватила ребёнка на руки и пошла следом.
За ними потянулась незнакомая мне пара. Потом ещё трое. Мужчина в шортах оказался самым проворным — он уже сидел на пассажирском месте и старательно смотрел куда-то в сторону, будто вообще оказался здесь случайно.
Не прошло и трёх минут, как двор опустел.
У калитки осталась только Марина. Одна, посреди участка. Её ярко-красные ногти впились в ручки пакета. Лицо у неё пошло пятнами: скулы пылали, а губы, наоборот, побелели.
— Ольга! — закричала она в сторону дома. — Ольга, ты вообще видишь, что он вытворяет?!
Ольга появилась на крыльце не сразу. Она вышла медленно, вытирая руки кухонным полотенцем. Сначала посмотрела на сестру, потом на меня, потом снова на Марину.
— Марина, — произнесла она негромко. — Он прав.
Всего два слова.
Но они прозвучали громче любого крика.
У Марины задрожали губы. Она резко швырнула пакет на траву, и мясо тяжело плюхнулось на землю. Потом развернулась и пошла к машине, вдавливая каблуки в размокшую после дождя дорожку.
— Вы оба ненормальные! — донеслось уже из открытого окна. — Я маме всё расскажу!
Двигатель рявкнул. Машина сорвалась с места, подняв за собой пыль. Калитку они даже не закрыли.
Двадцать минут. Ровно столько прошло от её командного «накрывай стол» до совершенно пустого двора.
Я остался стоять у верстака. И вдруг понял, насколько стало тихо. Не просто спокойно — по-настоящему тихо. Где-то у соседей поскрипывал колодезный ворот. На яблоне возле забора щебетала маленькая серая птаха. Я даже не сразу её заметил. Возможно, она пела здесь всегда. Просто раньше её заглушал голос Марины.
Я поднял с травы пакет, стряхнул налипшие травинки. Внутри лежало около трёх килограммов свиной шеи.
— Нам двоим хватит, — сказал я.
Ольга всё ещё стояла на крыльце. Лейка так и осталась возле грядок.
— Мама позвонит, — тихо произнесла она.
— Понимаю.
— Будет ругаться.
— Ничего. Выдержу.
Она спустилась по ступенькам, подошла ко мне и остановилась рядом. Не обняла, не взяла за руку. Просто встала плечом к плечу.
Мы какое-то время молчали. Потом Ольга сказала:
— Пойду чай поставлю.
Она ушла в дом, а я так и стоял с пакетом мяса в руках и впервые за пять лет почувствовал, что суббота на даче пахнет именно так, как должна пахнуть: влажной землёй, деревом, травой и тишиной. Не чужим потом, не подгоревшим жиром, не резкими духами Марининых подруг.
Но я успел заметить, как Ольга сжала губы перед тем, как переступить порог. Она выбрала меня. И этот выбор дался ей не бесплатно.
Прошло три недели.
Марина не звонит. Ни мне, ни Ольге. Полная тишина.
Зато Тамара Сергеевна звонит каждый день. Двадцать один день подряд — без единого пропуска. Смысл один и тот же, только формулировки меняются: Дмитрий грубиян, Дмитрий скупердяй, Дмитрий унизил Мариночку перед её друзьями. «Она всего лишь хотела отдохнуть, а ты выставил её на работы! При людях! Будто батраков каких-то пригнал!»
Ольга потом передала, что Марина успела рассказать всем общим знакомым, будто её зять устроил у себя «принудительный труд на плантации». Плантацией она, видимо, называла мои шесть соток с помидорами, укропом и парой грядок клубники.
Ольга молчит. Она не бросается меня защищать, но и не упрекает. Просто молчит. И это молчание для меня значит больше, чем любые оправдания.
В прошлые выходные она сама достала сумку и начала складывать вещи на дачу. Впервые за пять лет — без привычного вопроса: «А Марина не собирается приехать?» Просто сказала:
— Поехали.
Мы пожарили мясо вдвоём. Я наконец доделал полку в бане — ту самую, над которой возился в то утро. Ольга полила грядки. Вечером мы сидели на крыльце, пили чай и смотрели, как медленно темнеет небо.
Только телефон у неё всё равно вспыхивал уведомлениями. Четыре пропущенных от Тамары Сергеевны. И одно сообщение от Марины. Ольга открыла его, прочитала, затем экран погас. Что именно там было написано, она мне не сказала. Только снова сжала губы и убрала телефон в карман куртки.
Так что история не закончилась. Тамара Сергеевна не отступит — она из тех людей, кто будет звонить до тех пор, пока не услышит нужный ей ответ. Марина не простит — для неё это не урок, а публичное оскорбление. А Ольга… Ольга любит сестру. Даже такую.
Пять лет я кормил чужих людей за свой счёт. Тридцать пять тысяч гривен и неизвестно сколько часов у мангала. Двенадцать дел вместо накрытого стола — это была месть или всё-таки справедливость?
