Дверь распахнулась с такой силой, что в серванте тонко и обиженно дрогнуло стекло.
— Как ты вообще решилась подать на меня в суд?! — свекровь почти влетела в комнату, сжимая в дрожащей руке телефон. — Ты хоть понимаешь, что устроила, Марина?!
Я сидела за своим рабочим столом и держала между пальцами крошечную фарфоровую лапку лиса, которого ещё не успела закончить. Поднимать взгляд я не торопилась. Игла коротко сверкнула в свете лампы, прежде чем я медленно воткнула её в подушечку.
— Понимаю более чем хорошо, Валентина Павловна, — произнесла я спокойно, почти без выражения. — Поэтому и сделала это.
Она словно захлебнулась от негодования. Застыла в проёме, пальцами вцепившись в дверной косяк, будто иначе не удержалась бы на ногах, и смотрела на меня так, как будто я внезапно заговорила с ней на чужом языке.
— Мы ведь родные люди! — наконец выдавила она. — Разве родные по судам ходят?
Я отложила иглу, развернулась к ней и позволила себе короткую улыбку — холодную, без той натянутой любезности, которую последние месяцы носила на себе, как тесное и неудобное платье.
— Родные, — повторила я негромко. — Забавное у вас понимание родства, Валентина Павловна.
Она уже набрала воздуха, чтобы возразить, но я снова повернулась к столу и взяла в руки того самого лиса, из-за которого, по сути, всё и началось.
Чтобы стало понятно, как мы дошли до крика на пороге и судебных бумаг, нужно вернуться на полгода назад — в то время, когда мне ещё казалось, что при желании можно найти общий язык.
После свадьбы с Андреем вопрос жилья решился быстро и, как тогда выглядело, вполне практично. Андрей рассуждал просто: зачем отдавать деньги за чужую квартиру, если можно пожить у его матери и спокойно откладывать на собственное жильё? Валентина Павловна готовила действительно прекрасно, в её доме всегда было чисто до блеска, а меня она поначалу приняла довольно приветливо — разве что с той настороженной внимательностью, которая часто бывает у матерей взрослых сыновей.
Я согласилась не в тот же день. Внутренний голос настойчиво предупреждал: жить под одной крышей со свекровью — испытание не из лёгких, даже если экономия на бумаге выглядит убедительно. Но Андрей умел уговаривать мягко, без давления, и в итоге я решила: попробуем. Если не сложится — съедем.
Зарабатывала я тем, что создавала авторские игрушки. Это были не обычные плюшевые зверушки, а сказочные персонажи в викторианских костюмах: звери с фарфоровыми мордочками, стеклянными глазами, расписанными вручную тончайшей кистью, с крошечными жилетами, цилиндрами, кружевами и пуговицами размером с маковое зёрнышко. На одну такую работу уходили недели: нужно было подобрать ткани, вылепить детали, обжечь, расписать, сшить одежду, собрать образ до последней мелочи. Клиенты находили меня через интернет, записывались заранее, иногда ждали своей очереди месяцами и платили за эксклюзивные вещи очень достойно — намного больше, чем я могла бы получать на обычной должности по специальности, полученной когда-то в институте.
Валентина Павловна с первого же дня относилась к моему делу с явным недоверием.
— Марина, ну это же несерьёзно, — говорила она по утрам, разливая чай в чашки с золотистой каймой. — Разве можно считать работой шитьё игрушек? У тебя диплом экономиста, нормальная профессия, стабильность. А ты целыми днями сидишь с иголкой, будто на дворе позапрошлый век.
— Валентина Павловна, эти игрушки приносят мне доход в несколько раз выше, чем обычная работа, — старалась я объяснять спокойно.
— Сегодня приносит, завтра перестанет, — отмахивалась она. — Мода закончится, и кому тогда понадобятся твои зверята? А стаж, должность, карьера — это серьёзно и надолго. Ты же время теряешь, пока развлекаешься своим увлечением.
Доказывать что-либо было бесполезно. Она воспринимала только те доводы, которые совпадали с её собственным мнением, а всё остальное будто ударялось о глухую стену. Андрей в такие разговоры почти не вмешивался: либо молчал, либо быстро переводил тему. Я убеждала себя, что он просто не хочет становиться между матерью и женой. Думала: ничего, выдержу, со временем она увидит результат и поймёт.
Но однажды произошло то, что стало первой настоящей трещиной в нашем хрупком перемирии.
Я вернулась из мастерской знакомой, где у меня была небольшая витрина с готовыми работами, и сразу заметила пропажу. Исчез медвежонок в бархатном сюртуке — тот самый, над которым я почти месяц сидела вечерами, доводя до совершенства каждую складку и каждый шов. Валентина Павловна встретила меня на кухне с чашкой в руках и совершенно будничным тоном сообщила:
— А, так это я его подарила внучке Вали. Они заходили в гости, девочка так на него смотрела, глаз отвести не могла. Ну как было не дать? Ребёнок же обрадовался.
Я остановилась посреди кухни и почувствовала, как внутри всё неприятно леденеет.
— Валентина Павловна, это была не обычная игрушка.
