Она резко повернулась, с такой силой захлопнула дверь, что в серванте снова тонко дрогнула посуда, и скрылась у себя.
К вечеру вернулся Андрей. Достаточно было одного взгляда на его лицо, чтобы понять: Валентина Павловна уже успела изложить ему случившееся — разумеется, в собственной трактовке.
— Марина, ты правда подала заявление в суд на мою мать? — он смотрел на меня так, словно я сделала что-то чудовищное. — Ты серьёзно? Да ещё и ничего мне не сказала…
— Андрей, я больше не могу, — устало произнесла я. — Я пыталась разговаривать с ней. Не один раз. Не два. Она просто не слышит. У меня забрали чужой заказ, за который уже внесли предоплату. Что, по-твоему, я должна была сделать?
— Но судиться с родной матерью? — голос у него сорвался на повышенный тон, что для него было редкостью. — Ты вообще понимаешь, каково ей сейчас? Это же позор для всей семьи. Соседи узнают, люди начнут обсуждать!
— А ты хоть раз подумал, каково мне? — я тоже не выдержала. — Если бы она раздавала свои вещи, я бы слова не сказала. Но она берёт мои. То, на что уходят недели работы, материалы, силы и реальные деньги. А потом каждый раз делает вид, будто я раздуваю пустяк.
Андрей опустился на край дивана и сжал голову ладонями.
— Забери иск, пожалуйста, — глухо попросил он. — Ради нас. Ради семьи. Мама всё компенсирует, я сам с ней поговорю.
Я долго не отвечала. Просто смотрела на человека, который впервые за всё время нашей совместной жизни так явно оказался не рядом со мной, а напротив — на стороне своей матери. Внутри неприятно стянулось, но это был не страх. Скорее тяжёлое предчувствие: дальше будет только сложнее.
И всё-таки я уступила. На следующий день отозвала заявление, поверив, что свекровь действительно вернёт деньги за сорванный заказ.
Но её обещание оказалось обычным воздухом.
Как только бумаги об отзыве иска оказались у Валентины Павловны, она моментально сменила тон. Будто никакого разговора между нами и не было.
— Какие деньги? — она вскинула брови с таким удивлением, словно впервые слышала об этом. — Марина, мы же одна семья. Надо уметь прощать. Тем более вы с Андреем живёте в моём доме, едите за моим столом. Я что, ещё и должна перед вами отчитываться?
Я стояла посреди кухни и ощущала, как от этой бесстыдной наглости у меня буквально уходит почва из-под ног.
— Вы обещали возместить ущерб, — сказала я, стараясь не сорваться. — Именно поэтому я и отозвала иск.
— Ну, обещала и обещала, — безразлично бросила она, пожав плечами, и отвернулась к плите. — Лучше подумай, что сама натворила, доченька. А не считай чужие деньги.
Я рассказала обо всём Андрею, надеясь хотя бы теперь увидеть нормальную реакцию на откровенный обман.
— Андрей, она специально добилась, чтобы я забрала заявление, а теперь делает вид, будто ничего не обещала.
Он провёл ладонями по лицу, тяжело выдохнул. Вид у него был измученный, но не возмущённый.
— Марина, ну отпусти ты уже эту историю, — попросил он. — Ради семьи. Ради нас с тобой. Неужели из-за каких-то кукол стоит окончательно портить отношения?
Вот это слово — «кукол» — ударило сильнее, чем всё остальное. Получалось, месяцы моей работы, моё дело, которое приносило нам вполне ощутимый доход, для него были просто забавой. Чем-то несерьёзным, о чём можно забыть по первому требованию его матери.
— Хорошо, Андрей, — очень тихо сказала я. — Тогда я снова обращусь в суд. Только теперь уже по поводу обмана. Твоя мама намеренно ввела меня в заблуждение, чтобы я отозвала иск, а потом отказалась от своих слов. Это уже не спор о куклах. Это мошенничество.
Андрей заметно побледнел.
— Марина, пожалуйста, не надо.
— Тогда пусть она вернёт деньги, — твёрдо ответила я. — Иначе дальше я буду разговаривать уже не с вами, а через юриста.
В тот же вечер нужная сумма пришла мне переводом на карту. Без записки, без извинений, без единого слова от Валентины Павловны. Сначала я даже удивилась такой внезапной покладистости, но вскоре всё объяснилось. Андрей сам пришёл ко мне с виноватым, потерянным лицом.
— Это я дал маме деньги, — признался он. — Свои. Из тех, что мы откладывали на жильё. Просто хотел, чтобы всё наконец закончилось.
Я смотрела на мужа и не могла понять, чего во мне больше: благодарности за то, что он всё-таки нашёл выход, или горечи от того, что расплатились мы нашими общими сбережениями, а не Валентина Павловна, которая и была виновата с самого начала.
— Андрей, — сказала я после долгой паузы, — раз ты уже решил трогать эти деньги, давай используем их по-настоящему. По назначению. Ипотека, своё жильё. Нам давно пора съезжать.
Он долго смотрел на меня тяжёлым взглядом. В нём одновременно читались растерянность, боль и какое-то почти незаметное облегчение.
— Ты уверена?
— Более чем, — ответила я. — Я больше не могу жить в доме, где меня и моё дело считают чем-то пустяковым. Где мой труд могут раздать посторонним детям, даже не поинтересовавшись моим мнением.
