Она не выдержала и звонко расхохоталась прямо за столом.
Валентина Павловна побагровела так, будто её лицо специально подбирали под оттенок того самого «египетского хлопка». Она открывала рот, не находя слов, метала взгляд то на пластиковый контейнер, то на Марию, то на сына.
— Андрей! — наконец выдавила она хрипло.
Для пущего драматизма Валентина Павловна прижала ладонь к груди и откинулась на спинку стула.
— Ты слышал?! Она твою мать мусором обозвала! Перед людьми!
Андрей резко поднялся. Стул за его спиной с шумом отъехал по полу. С матерью спорить он боялся с малых лет, поэтому, как всегда, весь свой гнев направил туда, где было безопаснее, — на жену.
— Мария, ты уже совсем берега потеряла! Сейчас же извинись перед мамой!
— Извиниться? — Мария медленно повернула к нему лицо и посмотрела так, что он невольно сбился.
В её взгляде не было ни стыда, ни сожаления. Только холодное отвращение.
— За то, что я не пришла в восторг от её старого, застиранного постельного белья?
— Она пожилой человек! — взорвался Андрей. — Она хотела как лучше! У неё пенсия маленькая!
— Она подарила мне на тридцатипятилетие грязные простыни, Андрей. И я прекрасно видела, с каким удовольствием она это делала.
Мария едва заметно скривилась.
— Ей хотелось унизить меня при моей же семье. Показательно. Красиво. А ты, как обычно, сидел и молчал. Тебе спокойствие мамочки дороже, чем уважение к собственной жене.
— Ты меня доводишь, пока я не сорвусь! — гаркнул он, зло вскинув руки.
— Мама от души…
— От души не дарят чужие кофейные пятна, — ровно перебила Мария.
Она спокойно отошла к своему месту, взяла со стула сумочку и поправила ремешок на плече.
— На этом праздник закончен. Кристина, собирайся, — коротко сказала она сестре.
— Мария, ты куда? — Андрей растерянно заморгал.
Вся его напускная решительность осыпалась мгновенно.
— А счёт? А гости? Торт ещё не вынесли! Я же за него предоплату оставлял!
— Банкет уже закрыт. Я рассчиталась деньгами из подарочных конвертов. Гости могут спокойно доесть. А торт заберёшь сам.
Она направилась к выходу, но у двери обернулась.
— И контейнер маме не забудь упаковать. Вдруг проголодается в маршрутке по дороге домой.
После этого Мария вышла из зала.
Ей вслед неслись возмущённые причитания Валентины Павловны. Та уже требовала валерьянку, обещала немедленный сердечный приступ и громко оплакивала судьбу своего бедного доверчивого мальчика, который, по её словам, пригрел на груди настоящую змею.
Через два дня Андрей появился у её двери с виноватым видом. В одной руке он сжимал жалкий букет хризантем, в другой держал пакет с тем самым бельём.
Он долго переминался в прихожей, не решаясь пройти дальше. Начал рассказывать, что у матери подскочило давление. Потом, запинаясь, пытался объяснить, будто Валентина Павловна просто перепутала пакеты в шкафу — возраст, забывчивость, всякое бывает. Потом добавил, что Мария повела себя слишком резко и выставила их семью на посмешище.
Мария не стала перебивать и спорить тоже не стала.
Спорить было уже бессмысленно. Она устала жить так, будто ей достался не муж, а чужой великовозрастный мальчик, которого нужно постоянно воспитывать, защищать от мамы и объяснять очевидные вещи.
— Мария, ну впусти, — заныл Андрей, всё ещё стоя на коврике. — Мы же семья.
— Семья осталась в ресторане, — сухо ответила она и кивнула на открытую дверь.
На лестничной площадке уже ждали три набитые спортивные сумки с его вещами. Поверх них Мария бросила тот самый тощий букет хризантем.
Квартира принадлежала ей. Она купила её задолго до свадьбы. А временная регистрация Андрея, к его несчастью, закончилась как раз накануне.
По документам он больше не имел к этому жилью никакого отношения. И по сути — тоже.
На сумках, сложенное аккуратной стопкой, лежало бордовое постельное бельё с золотыми вензелями.
Пусть забирает мамино сокровище. Всё-таки хлопок. Египетский.
