— …понимал: ты не примешь меня обратно. И уж точно не простишь.
— А попробовать даже не решился? — горько усмехнулась Светлана Викторовна. — Глупый ты был, Михаил. Я ведь любила тебя. А ты помчался к ней так, будто за спиной пожар. Даже тапочки свои дома оставил. Знаешь, я их хранила. Долго. Всё думала: вдруг однажды вернёшься. Только лет пять назад выбросила.
Лицо Михаила дрогнуло, словно от боли.
— Ты серьёзно?..
— Более чем, Михаил. Ты хоть представляешь, через что я прошла? Как мне было больно? Иногда мне казалось, что я могла бы тебя за это убить.
Он устало улыбнулся одними губами.
— А я всё равно рад, что ты пришла. Теперь мне уже не так страшно… — Михаил прикрыл веки.
— Эй, Михаил! — испуганно окликнула она, невольно повысив голос. — Не вздумай! Открой глаза.
Он послушно распахнул глаза — серые, потускневшие, измождённые. Светлана Викторовна с облегчением выдохнула.
— Ну и напугал же ты меня…
— Странно всё сложилось, правда? — тихо произнёс он. — Оказаться в одно время в одной больнице, да ещё и в одном отделении… Разве это не знак? Может, судьба решила перед самым концом снова поставить нас рядом. Я рад, Светлана. Нет… я счастлив, что ты здесь.
В груди у неё болезненно шевельнулась жалость. А вместе с ней — запоздалое, бесполезное сожаление. Что было бы, если бы он тогда не ушёл? Или если бы она попыталась удержать его? Если бы смогла переступить через обиду? Теперь уже не имело смысла перебирать эти «если». Вышло так, что вместе они прожили совсем короткий отрезок жизни, а порознь — почти всю жизнь.
— Я пойду, — сказала она, поднимаясь.
Ей нужно было остаться одной, осмыслить эту встречу, переварить всё сказанное и несказанное.
— Ты ещё зайдёшь? — спросил Михаил, когда она уже стояла у кровати.
— Отдыхай, — ответила Светлана Викторовна, не дав ни обещания, ни отказа.
Она шла к двери и почти физически ощущала его взгляд у себя на спине. Будто тонкие липкие ниточки тянулись за ней, не желая отпускать.
Ночью она проснулась внезапно, без всякой причины. На сердце было муторно и тревожно. За дверью послышались быстрые шаги, кто-то спешно прошёл по коридору. Светлана Викторовна накинула халат и выглянула наружу.
Из палаты неподалёку вышел дежурный врач. Теперь он уже не торопился. Она догнала его почти у поста.
— Доктор, что произошло? Что с Михаилом?
Врач посмотрел на неё настороженно.
— А вы ему кто?
Светлана Викторовна на мгновение замялась, с трудом поймала его уходящий взгляд и выдавила:
— Он мой… муж.
— Идите в палату. Вам нужно отдыхать, — коротко сказал врач и направился дальше.
— Всё хорошо, пройдёмте, — рядом словно из ниоткуда появилась медсестра и мягко, но настойчиво проводила её обратно.
Светлана Викторовна не слышала, как та, вернувшись на пост, позвонила санитарам и попросила каталку в десятую палату. Лишь утром ей сказали: Михаила не стало ночью. Сердце её не обмануло.
И она снова и снова думала: может быть, если бы сказала ему, что придёт, он продержался бы ещё. Но она промолчала.
Сколько раз за эти годы ей хотелось, чтобы он вернулся. Пусть не сразу, пусть спустя время — она, наверное, всё-таки простила бы. Но женская гордость, боль и упрямство не позволяли первой произнести то, что жило внутри. А потом обида сместилась: она уже злилась не столько на него, сколько на себя — за то, что ждала. Теперь раскаяние ничего не меняло. Слова потеряли силу. Исчезли и гордость, и давняя боль. Виноваты были оба — и в то же время никто. Просто жизнь распорядилась именно так.
После похорон Ирина, собираясь уезжать к себе, позвала мать погостить у неё.
Светлана Викторовна стала часто приходить на кладбище к Михаилу. И ни разу не увидела у его могилы чужих цветов — только свои. Выходило, что по-настоящему он был нужен лишь ей. Даже теперь, когда его уже не стало.
Однажды она остановилась перед свежим холмиком, ещё почти полностью закрытым венками.
— Завтра поеду к Ирине, — тихо сказала она. — Соскучилась по внукам. Но я вернусь и обязательно снова приду к тебе.
Она постояла ещё немного, потом медленно пошла прочь.
А с портрета ей вслед смотрели его глаза — и будто тянулись за ней тонкими, неразрывными нитями…
Настоящее чувство, пронесённое сквозь годы, порой возвращает людей друг к другу даже тогда, когда жизнь уже почти всё сказала за них.
Сначала молчание кажется защитой от боли. Потом становится неловко его нарушить. А позже люди вдруг понимают, что забыли тот язык, на котором когда-то понимали друг друга без слов.
