Створка послушно ушла по рельсам, едва слышно шурша роликами.
За ней открылся целый мир Виктора. Рубашки, которые Марина каждое воскресенье приводила в порядок утюгом. Джинсы, выбранные ею же, потому что сам он неизменно приносил из магазина какие-то бесформенные штаны, будто снятые с огородного пугала. Нарядный костюм, купленный специально к свадьбе его сестры.
Марина посмотрела на старые портновские ножницы в своей ладони. Тяжёлые, тугие, с грубым ходом, они не имели ничего общего с её тонкими японскими «Мизутани». Но сейчас ей и не требовалась точность ювелира. Сейчас ей нужна была не красота движения, а сила. Простая, злоя, разрушительная сила.
— Тряпьё, значит? — почти беззвучно произнесла она, обращаясь к аккуратно развешанным вещам. — Ну что ж. Проверим, насколько оно ценное.
Первыми ей попались те самые джинсы, которые Виктор обожал и надевал по любому поводу: и в гости, и в магазин, и на прогулку. Марина сорвала их с вешалки. Материал оказался крепким, плотным, хорошим. Она раскрыла ножницы, ввела лезвие снизу в штанину и сжала кольца так сильно, что пальцы побелели.
Ткань ответила густым, хрустящим треском.
Металл шёл тяжело, будто прогрызая деним, но всё-таки шёл. Марина не остановилась. Она тянула разрез вверх, упрямо и беспощадно распарывая штанину почти до самого ремня. Затем так же расправилась со второй. Потом отрезала пояс вместе с пуговицей и молнией и швырнула его на пол. Следом упали жалкие обрывки, которые ещё минуту назад были дорогой и добротной вещью.
— Тысяча двести гривен, — ровно сказала она, глядя на синюю груду лоскутов. — Слабовато. Даже не близко.
После джинсов настала очередь рубашки. Той самой клетчатой, которую Виктор называл счастливой и почему-то считал, что в ней ему всегда везёт. Хлопок сопротивлялся куда меньше. Под туповатыми лезвиями он жалобно трещал и расходился неровными краями. Марина работала спокойно, почти профессионально, как патологоанатом над телом, только цель у неё была обратная: не узнать причину смерти, а устроить её.
Сначала она сняла воротник. Потом один за другим отхватила манжеты. Затем вырезала на спине огромную дыру, будто кто-то вырвал из рубашки кусок вместе с памятью.
Постепенно в её движениях появился мрачный, пугающе чёткий ритм.
Взять вещь. Разрезать. Бросить.
Снова взять. Снова чикнуть. Снова швырнуть в растущую кучу.
Под руку попал свитер, который она подарила ему на прошлый Новый год. Мягкая шерсть цеплялась за зазубрины старых ножниц, тянулась, путалась, не желая поддаваться. Но Марина рвала её уже почти с яростью. Петли расползались, ряд за рядом превращая свитер в бесформенную тряпичную массу.
— Ты же сам сказал, что разницы никакой, — шептала она, и губы её искривлялись в злой, холодной улыбке. — «Чик-чик — и готово». Вот смотри, Виктор, как у меня ловко выходит. Я тебе сейчас целую коллекцию сделаю. Авторскую. Единственную в своём роде.
Она перешла к полке с бельём. Трусы, носки, футболки — всё отправлялось вниз только после того, как получало свою порцию лезвий. У носков она срезала носки, у трусов перерезала резинки, футболкам рассекала горловины и рукава. Это была мелкая, злая, почти унизительная месть. И всё же она приносила ей странное облегчение. Каждая испорченная вещь словно отламывала крошечный кусочек от той боли, которую Виктор вдавил ей в грудь своим равнодушием.
Но этого всё равно было недостаточно.
Восемнадцать тысяч гривен — не та сумма, которую можно перекрыть парой джинсов и носками.
Марина подняла взгляд на отделение, где висела верхняя одежда. Там, на широких плечиках, занимала почти всё пространство его гордость — новая зимняя куртка. Та самая, тёмно-синяя, объёмная, с модной меховой опушкой на капюшоне. Купленная в кредит, который они окончательно закрыли только в прошлом месяце.
— Вот это уже интереснее, — тихо сказала Марина и сняла тяжёлую куртку со штанги.
Вещь оказалась громоздкой, скользкой, неудобной. Она бросила её на кровать, прижала коленом и раскрыла ножницы. Толстый слой утеплителя и плотная наружная ткань не хотели поддаваться. Марине пришлось навалиться всем весом.
Хр-р-р-руп.
Звук вышел неприятный, ломкий, почти костяной. Из свежего разреза сразу полез белый наполнитель, похожий на грязный зимний снег. Марина вспорола один рукав. Потом второй. Разрезала спинку. Затем без капли сожаления отхватила капюшон вместе с меховой каймой.
Пух и синтепоновая пыль разлетались по спальне, липли к покрывалу, оседали на ковре, цеплялись за её волосы и рукава. Марина этого не замечала. Она будто провалилась внутрь самого процесса разрушения и уже не могла — да и не хотела — остановиться.
Перед глазами вспыхивала одна и та же картина: Виктор, спокойный, сытый, с бутербродом в руке, берёт кусачки и перекусывает её ножницы. Её инструмент. Её работу. Её будущее. И смотрит на всё это так, будто сломал ненужную заколку.
С каждым новым движением её кисть становилась увереннее.
На вешалке оставался ещё деловой костюм. Пиджак и брюки. Виктор надевал его редко, едва ли чаще раза в год, но относился к нему с особым уважением. «Статусная вещь», — любил повторять он, расправляя плечи перед зеркалом.
Марина сняла пиджак и взяла его за лацканы.
— Статус, говоришь? — спросила она у пустой ткани, будто перед ней стоял сам муж. — И какой у тебя теперь статус, Виктор? Босяк?
Она вонзила ножницы прямо в нагрудный карман и повела разрез вниз, через ткань, подкладку и ряд пуговиц. Пиджак распался на две нелепые половины. Подкладка порвалась с тонким визгом. Брюки ждала та же участь: Марина без долгих раздумий отрезала обе штанины примерно на уровне колен, превратив строгую классическую вещь в уродливые рваные обрубки.
Кровать уже скрылась под горой разноцветного тряпья. На полу валялись пуговицы, нитки, клочья ткани, куски утеплителя. В воздухе стоял запах пыли, старого шкафа и чего-то окончательно разрушенного.
Марина наконец остановилась.
Она дышала часто и тяжело, будто только что пробежала несколько этажей вверх. На лбу выступили мелкие капли пота. Палец, зажатый в кольце ножниц, покраснел и пульсировал болью. Но внутри, там, где ещё совсем недавно полыхал огонь обиды, теперь стало пусто. Холодно. Безжизненно. Как на выжженной земле после пожара.
Она медленно обвела взглядом плоды своей работы.
Здесь было всё. Совершенно всё, что Виктор мог надеть, чтобы выйти из квартиры и показаться людям на глаза. Теперь у него оставались только растянутая майка да старые трико с вытянутыми коленями — те самые, в которых он сейчас развалился перед телевизором.
Марина сгребла изуродованные вещи в огромную охапку. Куртка, джинсы, бельё, носки, футболки, обрывки пиджака — всё смешалось в один пёстрый, пыльный, нелепый ком.
— Ну что, дорогой, — громко сказала она, направляясь к двери. — Самое время примерить обновки.
И в ту же секунду из зала донёсся восторженный рёв:
— Го-о-ол! Наши забили! Марина, ты слышала?!
Она распахнула дверь спальни ногой.
В руках у неё была гора мусора, которая ещё недавно называлась гардеробом её мужа. А в глазах стояла спокойная, твёрдая решимость довести начатое до конца.
Виктор даже не обернулся, когда Марина вошла в комнату. Всё его внимание было приковано к экрану: там снова, в замедленном повторе, показывали забитый мяч. Он тянулся к пачке чипсов и оставался целиком внутри своего уютного, безопасного мирка, где самой страшной бедой мог быть только спорный офсайд у нападающего.
Марина подошла к дивану сбоку. Огромный ком изрезанной ткани закрывал ей обзор, пух щекотал нос и лип к лицу, но она держала свою ношу крепко, почти торжественно — как знамя своей маленькой, страшной победы.
