— Виктор, — произнесла она.
Голос прозвучал удивительно спокойно, почти бесцветно, будто Марина спрашивала не о жизни, а о том, выключил ли он свет в ванной.
— Да погоди ты, сейчас повтор покажут, — раздражённо буркнул он, даже не повернув головы. — Там же момент мутный был, арбитр вообще слепой, честное слово…
Марина просто отпустила руки.
Вся эта пёстрая, пыльная масса с глухим шорохом обрушилась на журнальный столик. Под ней исчезли пульт, тарелка с недоеденными бутербродами, край пачки чипсов и ноги Виктора. Обрывки джинсовой ткани, отрезанные рукава, куски подкладки, жалкие остатки пуховика — всё свалилось в одну уродливую гору. Из распоротой куртки вырвался белый синтепон, взлетел лёгким облаком и стал медленно оседать вокруг, словно в комнате вдруг пошёл ненастоящий снег.
Виктор застыл.
Чипс, который он держал во рту, выпал ему на майку. Он медленно, с явным усилием, перевёл взгляд с телевизора на кучу тряпья, потом на жену, затем снова на столик. Сознание отказывалось складывать увиденное в понятную картину. Он узнавал синюю ткань своей куртки, но курткой это уже не было. Узнавал ворот любимой рубашки — только самой рубашки при нём больше не существовало.
— Ты… — выдавил он наконец, растерянно сбрасывая с колен отрезанный рукав пиджака. — Марин, это что такое? Ты откуда это притащила? Это мусор?
— Нет, Виктор, — спокойно ответила она.
Марина стояла напротив, скрестив руки на груди. В одной руке она всё ещё держала старые кухонные ножницы с оранжевыми пластиковыми ручками.
— Это не мусор. Это твоя одежда. Точнее, то, что от неё осталось.
Он подскочил с дивана так резко, что столик качнулся, а бутерброды съехали набок. Виктор схватил из общей кучи изуродованный пуховик, из которого жалко торчали клочья наполнителя. Потом поднял джинсы, превращённые в нелепые обрезанные штаны с бахромой по краям.
— Ты что натворила?! — его голос сорвался, стал тонким и злым. Лицо налилось густой краснотой. — Ты вообще нормальная?! Это же Columbia! Она почти восемь тысяч гривен стоила! Ты мои джинсы порезала? Марина, ты больная?!
Он лихорадочно перебирал тряпки, выдёргивая из них то один знакомый фрагмент, то другой. С каждой новой находкой растерянность в его глазах превращалась в ярость.
— Зачем?! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Зачем ты испортила мои вещи, дура?!
Марина даже не шевельнулась. Она смотрела на него неподвижно, холодно, почти с исследовательским интересом — так, наверное, смотрят на насекомое под стеклом.
— А что случилось? — спросила она тихо.
И в этой интонации Виктор вдруг с неприятным холодком узнал самого себя. Тот самый равнодушный тон, которым он совсем недавно рассуждал о её профессиональных ножницах.
— Ну тряпки и тряпки. Купишь новые. Ты же работаешь. У тебя настоящая работа, не то что моё баловство.
— Ты сейчас мои вещи сравниваешь со своими паршивыми ножницами?! — взревел он, размахивая обрывком свитера. — Я в этом на работу хожу! Мне завтра в чём идти, скажи?! В майке?!
— А мне завтра клиентов стричь, Виктор. Чем мне работать? — Марина подняла руку с кухонными ножницами и сухо щёлкнула лезвиями прямо перед ним.
Звук получился резким, неприятным, будто по стеклу провели металлом.
— Между прочим, неплохая штука, — добавила она. — Режут уверенно. Правда, когда я перекусывала молнию на твоих джинсах, на лезвии появилась зазубрина. Но ничего, ты не переживай. Металл крепкий, выдержит.
До Виктора наконец стало доходить, что перед ним не истерика, не срыв на пару минут, не женская обида, которую можно заглушить криком. Он смотрел на Марину и видел чужого человека. Не ту удобную, привычную жену, которая поворчит, поплачет, а потом всё равно приготовит ужин и замолчит. Перед ним стояла женщина с пустым взглядом и ножницами в руке.
— Ты мне мстишь? — хрипло спросил он, опуская руки. — Из-за какой-то железяки? Ты всё уничтожила? Вообще всё?
— Я просто воспользовалась тем, что было под рукой, — Марина едва заметно пожала плечами. — Лень было искать ветошь для уборки, вот и нарезала из твоей одежды. Ты же сам сказал: какая разница, чем резать и что именно резать. Ткань — она и есть ткань.
В комнате стало тихо. Только из телевизора по-прежнему неслись радостные вопли комментатора и гул трибун. Белые хлопья синтепона продолжали кружиться в воздухе и садились Виктору на волосы, плечи, ресницы. В своих растянутых спортивных штанах и старой майке он стоял посреди этих мягких руин и выглядел одновременно злым, жалким и совершенно потерянным.
— Ты ненормальная, — прошептал он, и в голосе уже не было прежней уверенности, только ненависть. — Истеричка. Я с тобой жить не собираюсь. Всё. Я ухожу.
— Прекрасное решение, — кивнула Марина. — Уходи. Прямо сейчас.
Она подошла к розетке и одним движением выдернула шнур телевизора. Экран погас мгновенно, обрывая стадионный шум на полуслове. Внезапно стало слышно, как тяжело и часто дышит Виктор.
Марина развернулась, прошла в прихожую и распахнула входную дверь настежь. Из подъезда потянуло холодным воздухом, сыростью и застарелым табачным запахом.
— Вон, — сказала она всё тем же ровным голосом и указала ножницами на лестничную клетку.
— Ты издеваешься? — Виктор растерянно оглядел себя. — Я в таком виде никуда не пойду! Ноябрь на дворе! Ты мне куртку изрезала! Дай хотя бы что-нибудь надеть!
— Поищи открывашку, — усмехнулась Марина.
Эта усмешка была куда страшнее крика.
— Или завернись в остатки пуховика. Проволокой закрепи, она на кухне в ящике. Ты ведь у нас сообразительный, всё можешь починить, всё знаешь лучше всех.
Виктор сжал кулаки. В нём кипело желание заорать, ударить, перевернуть столик, разбить что-нибудь, вернуть себе привычное превосходство хотя бы шумом. Но ледяное спокойствие Марины действовало сильнее любой угрозы. Он вдруг понял: если останется ещё на минуту, она не отступит. И в её глазах не было ничего, за что можно было бы зацепиться, — ни страха, ни просьбы, ни сомнения.
— Ты ещё пожалеешь, — процедил он, проходя мимо неё к двери.
Он шёл в тапочках, в вытянутых спортивных штанах и майке, сутулый, злой, нелепый. Вся его прежняя самоуверенность осыпалась с него вместе с белым синтепоном.
— Бутерброд возьми, — бросила Марина ему вслед. — Ты же не доел. Одежды у тебя теперь нет, Виктор, зато голодным не уйдёшь. А это ведь для мужчины главное, правда?
Он остановился на пороге, будто собирался ответить. Даже обернулся наполовину. Но слов не нашёл. Только резко махнул рукой и шагнул в тёмный подъезд.
Марина захлопнула дверь с такой силой, что в прихожей дрогнуло зеркало. Потом повернула ключ. Замок щёлкнул глухо и окончательно, словно отрезая не только лестничную клетку, но и всё, что было до этого вечера.
Она прислонилась лбом к холодной металлической поверхности двери. Пальцы всё ещё мёртвой хваткой сжимали оранжевые ручки кухонных ножниц. В квартире стояла непривычная, звенящая тишина. Не было больше ни футбольных криков, ни чавканья, ни снисходительных замечаний, ни ленивого мужского раздражения, которое годами расползалось по стенам.
Марина медленно посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, ладони горели от напряжения. Завтра она не выйдет на работу. Завтра ей придётся заняться другим: вызвать мастера, поменять замки, привести квартиру в порядок. Потом, когда-нибудь позже, она начнёт откладывать деньги на новые «Мизутани».
Но это будет потом.
Сейчас Марина просто опустилась на пол у двери. Села прямо среди белого пуха, обрывков ниток и клочьев чужой одежды. Закрыла глаза и впервые за весь вечер вдохнула полной грудью — глубоко, свободно, без страха.
Воздух в квартире наконец стал чистым.
