— Я с Сергеем на рыбалку, — бросил Константин, застёгивая молнию на куртке. — Переночую у него, чтобы в пять утра вас не поднимать.
Я лишь кивнула. Даже глаз от тетрадей не оторвала: проверяла задания Михаила.
Тринадцать лет. Ровно столько я киваю в ответ на эту самую «рыбалку». На корпоративы, которые почему-то заканчиваются ближе к рассвету. На важные ужины с клиентами, после которых от его воротника тянет незнакомыми женскими духами.
Не моими.
Я с двадцати лет пользуюсь «Красным Киевом». Константин это знает. Да все знают. А тот приторный, цветочно-сладкий аромат на его рубашке ко мне не имел никакого отношения.
За окном шумел вечерний город: проносились машины, кто-то смеялся внизу, из кафе через дорогу доносилась глухая музыка. В квартире стоял запах жареных котлет и слабый привкус хлорки — днём я перемывала полы. А от его воротника веяло ягодной сладостью, чем-то лёгким, молодым. Такие ароматы выбирают девочки лет двадцати пяти, которые ещё не понимают: «Красный Киев» — это не про название города, а про достоинство.
Первый раз я решилась спросить семь лет назад. Помню ту минуту почти физически: я стояла возле стиральной машины и держала у лица его голубую рубашку. Не от нежности. Я пыталась понять запах. Машинка гудела, барабан мерно вращался, из-под крышки поднимался горячий пар. Ладони у меня были мокрые после стирки.
— Константин, что это за духи?
Он даже головы не повернул. Сидел и что-то пролистывал в телефоне.
— Какие ещё духи? В метро рядом какая-то надушенная женщина стояла. Ты серьёзно сейчас?
И я поверила. Потому что очень хотела поверить. Потому что Михаилу тогда было восемь, ипотеку платить ещё двадцать один год, а жизнь казалась уже выстроенной. Если не приглядываться к трещинам в фундаменте, можно делать вид, что дом стоит крепко.
А если смотреть в сторону — он и правда будто бы не рушится.
Во второй раз я заговорила об этом спустя три года. К тому времени Константин задерживался уже по два-три вечера в неделю. В среду — корпоратив. В пятницу — деловая встреча. Каждые выходные — рыбалка.
За последний год он четырнадцать раз уезжал «ловить рыбу». Я не вела специальных записей, просто невольно запоминала. В пятницу вечером уходил, в субботу к обеду возвращался. За всё это время — ни одной рыбины. Ни одного снимка с удочкой. Ни единственного звонка от Сергея в духе: «Константин уже дома?»
Однажды я села напротив него и ровным голосом сказала:
— Мне нужна правда. Если у тебя кто-то есть, скажи. Я не стану устраивать скандал.
Константин уставился на меня так, словно я попросила его признаться в ограблении банка. Брови взлетели, руки развелись в стороны, голос стал чуть выше обычного:
— Ты вообще себя слышишь? У тебя всё нормально с головой? Мне теперь справку от Сергея приносить?
Потом он поднялся, достал мобильный и положил его передо мной на стол.
— Держи. Проверяй. Прямо сейчас. Звони кому хочешь, читай что хочешь. Давай.
Я не хотела брать. Уже в тот момент поняла: если он так уверенно отдаёт телефон, значит, искать там нечего. Всё заранее убрано. Константин не глупый. Пятнадцать лет в продажах — это не шутка. К переговорам он всегда умел готовиться.
Но я всё равно взяла.
Открывала контакты, переписки, галерею. Ничего. Абсолютная пустота. Чистота почти больничная, стерильная, как в операционной.
Даже фотографии были исключительно рабочие: графики, таблицы, какие-то материалы с тренинга. Ни одного селфи. Ни кадра с друзьями. Человек, который практически живёт в телефоне, — и вдруг телефон без следов жизни.
Константин стоял в дверях, сложив руки на груди. На губах у него была улыбка. Не злая — хуже. Снисходительная. Так взрослый смотрит на ребёнка, который заглядывает под кровать в поисках чудовищ.
— Ну что? Нашла?
— Нет, — ответила я.
— Вот именно. Может, тебе к врачу сходить? Похоже на какую-то паранойю.
На кухне закипел чайник и резко, тонко засвистел. За стеной Михаил уронил что-то тяжёлое. Самые обычные звуки самого обычного вечера. Только внутри у меня образовалась такая пустота, будто из меня вынули всё живое, потом вернули обратно, но перепутали местами.
После этого Константин целую неделю ходил оскорблённый. Молчал. Ужинал демонстративно не на кухне, а в комнате. Михаил каждый вечер спрашивал: «Мам, почему папа злится?» Я отвечала: «Он устал на работе». Что ещё можно сказать одиннадцатилетнему ребёнку?
И через неделю прощения попросила я.
Я извинилась перед человеком, который мне лгал.
А потом замолчала ещё на четыре года.
Восемнадцатого апреля, в пятницу, Константин снова отправился на рыбалку. Самый обычный вечер. Михаил сидел над уроками. Я мыла посуду.
Около девяти в общий чат подруг прилетели три снимка. Ольга — она фотографирует буквально всё, от чизкейков до дверных ручек, — прислала фотографии из нового ресторана на Садовой.
«Девочки, вы бы видели интерьер!! Мы с Геннадием годовщину отмечали. Потолочная лепнина — будто во дворце!»
Первый снимок я просто пролистнула: лепнина. Второй тоже: люстра. На третьем провела пальцем по экрану и замерла.
На заднем плане, через два столика от Ольги, сидел мой муж.
Я развела изображение двумя пальцами. Картинка расплылась, пиксели поползли, лица стали мутными, но мне хватило и этого.
Константин. Светлая рубашка — та самая, которую я гладила в среду. Правая рука лежит на плече блондинки в красном платье. В левой — бокал. Он смеялся. Так широко, легко, с запрокинутой головой. Я уже давно не видела у него такого смеха.
Со мной он так не смеялся лет пять.
Пальцы мгновенно стали липкими и влажными.
