Андрей помолчал, потом всё-таки произнёс:
— Марина, а если просто отдать ему дачу? Не потому что он прав. Просто чтобы не таскаться по судам. Здоровье ведь дороже.
Я повернулась к нему. Андрей был хорошим человеком: он всегда выбирал путь без крика, без скандала, без лишней войны. Там, где можно уступить, он уступал. Но сейчас уступать было нельзя.
— Мама написала завещание сама, — ответила я. — Своей рукой. Я этот почерк с любого расстояния узнаю. Это было её решение, Андрей. Не моё.
Он вздохнул и поднял ладони, будто признавая поражение.
— Хорошо. Как скажешь.
Заседание назначили на июнь. Дмитрий пришёл нарядный, словно не в суд, а на важную деловую встречу: строгий костюм, галстук, блестящие туфли, дорогой портфель. Рядом с ним снова был тот самый юрист — в сером костюме, с планшетом под мышкой.
Я пришла в простой куртке. В руках — та же прозрачная папка на кнопке.
Дмитрий требовал отменить завещание. Формулировка была жестокая: мать, по его словам, в момент подписания документов якобы уже не понимала, что делает.
Его представитель говорил ровно и уверенно. Упоминал возраст, болезни, «вероятное воздействие заинтересованных лиц». А я сидела и слышала, как мою маму выставляют человеком, потерявшим рассудок. Как мои восемь лет рядом с ней — все поездки, лекарства, чеки, ночи без сна — превращают в «давление».
Мой юрист, Виктория, молодая женщина, которую посоветовала коллега, спокойно разложила перед судьёй медицинские бумаги. Мамин лечащий врач, Наталья Сергеевна, наблюдавшая её семь лет, дала письменное заключение: на день оформления завещания Татьяна Михайловна была в ясном сознании и твёрдой памяти. Давление скакало, ноги болели — да. Но разум оставался светлым. До самого конца мама всё понимала.
Потом Виктория достала копии квитанций. Все девяносто семь. Следом — показания соседки, Людмилы Викторовны, которая жила этажом ниже и регулярно видела меня у мамы: три, а то и четыре раза в неделю.
— А сына вы часто видели? — спросила судья.
Людмила Викторовна пришла сама. Маленькая, в платочке, с тихим, но очень уверенным голосом.
— Три раза, — сказала она. — Я хорошо помню. Первый раз он приезжал в самом начале, на синей машине. Потом через пару лет — шины из гаража забирал, в багажник складывал. И ещё один раз перед самым концом. Тогда с коробкой конфет пришёл.
Судья перевела взгляд на Дмитрия.
— Вы утверждаете, что завещатель была недееспособна. При этом за восемь лет навестили мать трижды. Каким образом вы следили за её состоянием?
Дмитрий промолчал. Юрист склонился к нему и что-то быстро прошептал.
— У меня работа была, — наконец сказал Дмитрий. — Бизнес. Три точки. Я не мог всё бросать и ездить постоянно.
— Расстояние от вашего дома до квартиры матери?
— Около сорока километров.
— У ответчицы примерно такое же расстояние, — заметила судья. — Зарплата — пятнадцать тысяч двести гривен. Ездила общественным транспортом. И всё же находила возможность.
Я не поднимала глаз на Дмитрия. Смотрела только на свои руки. Тонкие пальцы, коротко обрезанные ногти. Обычные рабочие руки. Этими руками я восемь лет переворачивала мамин матрас, мыла пол, открывала баночки с таблетками, когда у неё уже не хватало сил провернуть крышку.
Суд отказал Дмитрию. Завещание осталось действительным.
Когда мы вышли из зала, он остановился рядом со мной. Перстня на пальце уже не было — только светлая полоска на мизинце, похожая на старый след от раны.
— Ну что, довольна? — спросил он.
— Нет, Дмитрий. Мама умерла. Чему тут радоваться?
Он сжал губы.
— Брата у тебя больше нет.
Я посмотрела прямо на него. Первым взгляд отвёл он.
— Ты и раньше им не был. Все эти восемь лет. Три приезда. Коробка конфет. Шины из маминого гаража. Это не брат, Дмитрий. Это сосед, который иногда заходит по пути.
Он резко развернулся и ушёл быстрым шагом, ни разу не оглянувшись. Юрист с планшетом поспешил следом.
А я осталась стоять на крыльце суда. Был июнь, тёплый воздух, в нём кружил тополиный пух. День как день. Обычный, летний. Только внутри не было никакой победы. Там была пустота. Потому что раньше у меня были мама и брат. А теперь — квартира и дача. И это совсем не равноценно. Вообще не равноценно.
Минуло два месяца. Дмитрий так и не позвонил. От общих знакомых я слышу, что он рассказывает всем подряд, будто я «обработала мать» и «забрала наследство». Говорит, что будет подавать апелляцию, что его юрист уже готовит новые документы.
Андрей отвечает на это спокойно:
— Пусть подаёт. Решение от этого не изменится.
Я перебралась в мамину квартиру. Свою мы с Андреем сдаём, и ипотеку теперь выплачивать стало немного легче. В маминой спальне, на подоконнике, стоит та самая фиалка — фиолетовая, густая, кудрявая. Каждое утро я поливаю её из маленькой жёлтой лейки. Маминой.
Иногда вечером я сижу на кухне и долго смотрю в окно. Думаю: может, всё-таки надо было уступить? Отдать Дмитрию хотя бы дачу — пусть бы забрал, лишь бы не было этой грязи, суда, чужих слов. Может, мама хотела бы, чтобы мы не ругались? Чтобы не стали друг другу посторонними?
Но потом я вспоминаю приписку. Мамину руку. Её букву «д» с длинным хвостиком. Эти слова: «Дочери нужнее. Она восемь лет была рядом. Ни разу не бросила».
И вспоминаю Дмитрия: «Ты приёмная, тебе ничего не положено».
Триста шестьдесят пять тысяч шестьсот гривен. Полтора часа дороги в одну сторону. Восемь лет. Девяносто семь квитанций в прозрачной папке.
Три его визита. И коробка «Рошен».
Я не отдала. Ни квартиру, ни дачу, ни мамино последнее решение.
Но иногда всё равно спрашиваю себя: надо было поделиться с братом? Или мама всё решила правильно — и я правильно сделала, что не отступила?
