В больничной палате Дмитрий провёл почти месяц. За это время к нему постепенно вернулась способность трезво соображать: вынужденная трезвость словно прочистила голову, и мысли больше не вязли в мутной жиже. Когда врачи сняли гипс, вручили ему костыли и разрешили выписку, радости он почти не почувствовал. До дома надо было ещё добраться, а денег на такси у него не осталось ни копейки.
Он брёл пешком, тяжело переставляя костыли, то и дело останавливался у стен домов, переводил дыхание, пережидал боль. Дорога, прежде казавшаяся короткой, теперь растянулась почти на вечность. Квартира встретила его глухой, неприятной тишиной. Только теперь Дмитрий будто впервые увидел, во что превратилось его жильё: пол был заляпан грязью, на тумбочках лежал толстый слой пыли, на диване мялись серые, давно не стиранные простыни. На кухонном столе валялась высохшая корка хлеба, рядом темнели липкие пятна от пролитого вина. В холодильнике не нашлось ничего, кроме холода и запаха пустоты. Идти в магазин он не мог — сил не было. Да и покупать было не на что: всё, что оставалось при нём, забрали те парни, которые избили его на улице.
Внезапный звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Дмитрий долго не мог сообразить, кто мог прийти к нему. С трудом поднявшись с дивана, он доковылял до прихожей и открыл.
— Здравствуй, Дмитрий. Я тебя из окна увидела. Уже домой отпустили? — на пороге стояла женщина с первого этажа. — Помнишь меня? Я Татьяна. Принесла тебе немного еды. У тебя, наверное, совсем пусто.
Она протянула ему пакеты и сразу заметила его растерянность.
— Ой, господи, что же я стою… Ты ведь на костылях.
Не дожидаясь ответа, Татьяна прошла на кухню, поставила контейнеры на стол и вернулась к двери.
— Ладно, я побежала. Если понадобится что-то купить, мусор вынести или ещё какая помощь — скажи, не стесняйся.
Когда дверь за ней закрылась, Дмитрий наконец вспомнил её. Да, она жила внизу, одна воспитывала сына с ДЦП, который был на несколько лет старше его Ильи. Из контейнеров пахло так вкусно, что у Дмитрия болезненно свело желудок, а во рту сразу набежала слюна.
Ночью сон к нему не шёл. Он лежал на спине, смотрел в потемневший потолок и снова и снова клялся себе, что больше не притронется к спиртному. Целый месяц он продержался без выпивки — значит, мог. Значит, не всё ещё потеряно. Жить, пусть даже так, всё равно лучше, чем сдохнуть где-нибудь во дворе под забором. Утром, выглянув в окно, он заметил, что двор завален листьями. Значит, на его место никого не взяли. Поправится окончательно — вернётся к работе. А может, и кота себе подберёт. На улице полно бездомных кошек и котят, одному из них тоже нужен дом.
Татьяна стала заглядывать к нему всё чаще. То суп принесёт, то кашу, то хлеба купит. Потом однажды взялась помогать с уборкой. После этого квартира не стала по-настоящему уютной, но хотя бы перестала походить на берлогу. Дмитрию было неловко до жгучего стыда: взрослый мужик, а сидит без денег и принимает помощь от женщины, у которой самой жизнь не сахар. Её сын был инвалидом, но, как рассказывала Татьяна, работал и зарабатывал вполне прилично.
Она смотрела на Дмитрия не с отвращением, как многие, а с тихой жалостью. Он привык слышать за спиной злые слова. Люди шептались, что от таких, как он, одни беды, что без него и воздух во дворе стал бы чище.
— Почему вы мне помогаете? — однажды не выдержал он.
Татьяна удивилась:
— А как иначе? Люди ведь для того и нужны, чтобы друг друга поддерживать. Ты мне тоже помогал, и не один раз.
— Я? — Дмитрий растерянно нахмурился. — Когда это было?
— Не помнишь? Помогал мне коляску с сыном из подъезда выносить. Он уже взрослый, тяжёлый, не ребёнок. А пандусов у нас как не было, так и нет. Ты бы только пить бросил, Дмитрий. Ты ведь нормальный мужик, добрый.
Она ушла, а он ещё долго сидел и пытался восстановить в памяти тот день. Но сколько ни напрягался, так и не смог вспомнить, как вытаскивал инвалидную коляску на улицу.
— И что ты дальше думаешь делать? Опять метлой махать во дворе? — спросила как-то Татьяна. — Я попрошу сына, пусть посмотрит тебе работу в тепле и подальше от собутыльников.
