— я ведь не запрещала им появляться здесь. Я только попросила сделать эти приезды реже. Раз в месяц — не ссылка и не наказание. Именно так мы и договаривались в самом начале.
— Да чем они вам мешают? — Алексей беспомощно развёл руками, будто я говорила полную нелепость. — Ирина Михайловна, между прочим, в прошлый приезд кухню отмыла, полы вымыла. Вы разве не заметили?
— Я не поручала Ирине Михайловне мыть мои полы, — ответила я уже твёрже. — И вообще не зову людей в свой дом для того, чтобы они здесь хозяйничали. Я прошу только одного: уважать мой порядок и мою жизнь.
Алексей усмехнулся. Без явной злобы, но с таким снисхождением, от которого стало ещё неприятнее.
— Наталья Андреевна, семья ведь на то и семья, чтобы делиться. У вас тут места много, дом, участок, воздух. А мои родители ютятся в двухкомнатной квартире на пятом этаже, лифта нет. Виктор Петрович со своим коленом еле по ступенькам спускается. Им нужно хоть иногда выбираться и отдыхать. Неужели вам настолько трудно потерпеть один день в неделю?
— Один день? — медленно переспросила я. — А кто их считал, эти дни? Ты? Нет, считала я. И получилось, что за последние полгода они приезжали почти каждые выходные. И это не один день, Алексей. Это вечер пятницы, вся суббота и ещё половина воскресенья. Два с половиной дня. Неделя за неделей.
Он быстро посмотрел на Марину. Дочь сидела, опустив глаза в столешницу, и не произносила ни слова. И это её молчание ранило меня сильнее, чем все его обвинения.
— Знаете, как это выглядит со стороны? — Алексей подался вперёд и положил локти на колени. — Это обыкновенный эгоизм. Простите, но у вас, Наталья Андреевна, души нет. Я думал, вы совсем другая. А выходит, вы просто сидите на своей даче и подсчитываете, кто сколько раз переступил порог.
Эгоизм. Нет души.
Я перевела взгляд на Марину. Она на секунду подняла глаза, встретилась со мной взглядом и тут же отвернулась. Лицо у неё было белое, губы сжаты. Муж только что назвал её мать бессердечной эгоисткой, а она промолчала.
И в этот миг во мне будто оборвалось что-то последнее.
Я поднялась. Колени дрожали, но я выпрямила спину и заставила себя стоять спокойно.
— Алексей, мне шестьдесят лет. Тридцать пять из них я проработала на одном месте. Почти тридцать лет прожила в браке, и за всё это время мой муж ни разу не сказал мне, что я эгоистка. Ты вошёл в нашу семью семь лет назад, и я приняла тебя как родного сына. А теперь ты стоишь в моём доме и заявляешь, что у меня нет души. Что ж, пусть так. Только дача эта моя. Я купила её пятнадцать лет назад на свои деньги, когда ты ещё учился в институте. И я вправе сама решать, кого, когда и как часто здесь принимать.
Алексей откинулся назад. Выражение его лица сразу стало холодным и жёстким.
— Всё ясно, — произнёс он, вставая. — Значит, дача ваша, а мы тут всего лишь гости. Хорошо. Марина, пошли.
Он резко развернулся и направился к калитке. Марина растерянно замешкалась, схватила со спинки стула свою тонкую куртку и бросила на меня короткий взгляд — виноватый, испуганный, непонятный.
— Мам, ну зачем ты так?..
— Как — так?
— Ну мы же семья…
— Семья, Марина, — сказала я, чувствуя, как голос становится глухим, — это когда все вместе, а не когда одни приезжают отдыхать, есть, оставлять после себя груды белья и посуды, а другие без конца убирают, готовят и стирают. Это уже не семья. Это называется пользоваться человеком. И ещё: то, что он назвал меня эгоисткой, ты ему позволила. При тебе он это сказал. А ты даже слова в мою защиту не произнесла.
Марина прикусила губу. В глазах у неё что-то блеснуло — то ли слёзы, то ли обида. Но ответа не последовало. Она только дёрнула плечом, отвернулась и почти бегом пошла за мужем.
Через минуту хлопнула дверца машины. Потом заурчал мотор, колёса зашуршали по дороге, и двор снова накрыла тишина.
Я осталась на веранде одна. На столе стояли три пустые чашки: моя, Маринина и Алексея. Я долго смотрела на них и снова и снова спрашивала себя, что же, в сущности, изменилось.
