А потом ответ сам всплыл в голове: изменилась только я. Я впервые за эти месяцы не проглотила обиду, не улыбнулась через силу, не сделала вид, будто всё в порядке. Просто произнесла вслух то, что давно носила в себе. И за это меня сразу записали в эгоистки. Не потому, что я совершила что-то ужасное, а потому, что перестала быть удобной для всех.
Три дня телефон лежал как мёртвый. Я несколько раз набирала Марину, но она сбрасывала вызов. На четвёртый день я позвонила уже почти машинально, не ожидая ответа. И вдруг услышала её голос. Холодный, ровный, будто говорила не дочь, а посторонний человек.
— Мам, привет. Извини, я не могла разговаривать. Алексей сказал, что мы не приедем, пока ты не попросишь прощения у его родителей.
— За что именно я должна просить прощения? — спросила я.
— Ну… за то, что ты фактически выставила их за дверь.
— Я никого не выставляла. Я сказала, что им не стоит приезжать так часто. И говорила я не с ними, Марина. Я разговаривала с тобой и Алексеем.
— Для него это одно и то же. Он уверен, что ты унизила его семью. Ирина Михайловна, когда узнала, плакала.
Я прикрыла глаза. Ирина Михайловна плакала. Любопытно, в каком виде ей всё это преподнесли? Наверное, так, будто я — жадная, чёрствая старуха, которой стало жалко для них тарелки супа и места за столом.
— Марин, а ты сама что думаешь? — тихо спросила я.
Она помолчала.
— Я не знаю, мам. Я словно между вами.
— Ты не между нами. Ты его жена, это правда. Но ты ещё и моя дочь. И когда твой муж называет меня эгоисткой, это касается не только меня. Это задевает и тебя. Потому что ты — моя дочь. Если я, по его мнению, эгоистка, тогда кто ты?
В трубке повисла тишина. Я слышала только её сбивчивое дыхание.
— Я потом перезвоню, — выдавила она и сразу отключилась.
В пятницу к дому никто не подъехал. Впервые за очень долгое время.
Я проснулась около семи, не от шума машины и не от мысли, что надо срочно вставать и всё успевать. Спокойно сварила себе кашу, вышла с тарелкой на веранду и ела, глядя на смородиновые кусты, мокрые от утренней росы. И вдруг с удивлением осознала: мне некуда торопиться. Не надо ставить тесто. Не надо перестилать кровать в гостевой комнате. Не надо лихорадочно прикидывать, хватит ли еды в холодильнике. Не надо заранее жалеть свою любимую заварку, которую Ирина Михайловна умудрялась расходовать по четыре чайника в день.
Вокруг была тишина. Щебетали птицы. Над пионами тяжело кружил шмель.
Я взяла лейку и пошла поливать грядки. Примерно через час позвонила соседка — попросила укропа для засолки. Мы встретились у калитки, разговорились о всякой ерунде: о погоде, о помидорах, о том, что нынче всё рано пошло в рост. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такого покоя.
В воскресенье вечером снова позвонила Марина. На этот раз голос у неё был усталый, но уже не колючий.
— Мам, можно мы приедем на следующих выходных? Только мы. Я, Алексей и дети. Без его родителей.
Я выдержала небольшую паузу.
— Приезжайте. Но, Марина, если я опять услышу что-нибудь вроде «эгоистки», разговор закончится сразу. Ты меня знаешь.
— Я поняла, мам.
— Нет, не поняла. Ты решила, что я упрямилась от обиды. А дело не в обиде. Я просто устала быть удобной. Мне шестьдесят, и я наконец-то сообразила одну простую вещь: лучше уж пусть меня считают эгоисткой, чем я буду молчаливой прислугой в собственном доме. Передай это Алексею. Именно так, без смягчений.
Она тяжело выдохнула.
— Хорошо, мам. Передам.
Я положила телефон и подошла к плите. На конфорке уже стоял чайник для вечернего чая. Я зажгла огонь, а пока вода грелась, открыла холодильник. На нижней полке лежал кусок песочного теста — замороженный, из тех запасов, которые я всегда делаю впрок. Я достала его, переложила на стол и посмотрела в окно.
Если Марина приедет — испеку пирог.
А если не приедет — испеку всё равно. Съем его сама, с вареньем, на веранде, под вечернюю тишину, глядя, как солнце опускается за старые липы.
И оба варианта меня вполне устраивали.
