За дверью ванной монотонно шумела вода — ровно, долго, без малейшего намека на то, что поток скоро прекратится. Дмитрий застыл посреди коридора, сложив руки на груди, и с плохо скрываемым раздражением постукивал пальцем по стеклу наручных часов.
— Мария, твоя мама уже сорок минут там воду гоняет, — процедил он почти шепотом, будто боялся, что гостья услышит, но каждое слово все равно было рассчитано на жену. — У нас, между прочим, счетчики стоят.
Мария стояла у косяка спальни, опершись плечом о дерево, и молча смотрела на мужа.
— Она у нас до воскресенья останется или уже до понедельника? — продолжал Дмитрий, нервно дергая ремень домашних брюк. — У меня неделя была адская, Мария. Я хочу в выходные отдыхать, а не ходить по квартире как по минному полю. Я даже на кухню в одних трусах выйти не могу. Когда у нее билет назад?
Мария не ответила. Всего три дня назад из этой же квартиры, с этого самого порога, уехала Людмила Андреевна — мать Дмитрия. Она прожила у них две недели. Две бесконечные недели, за которые счетчики горячей воды крутились так, словно работали на небольшой электростанции, а сам Дмитрий носился вокруг матери с такой заботливостью, будто понятия не имел ни об усталости, ни о напряженной работе, ни о своем праве свободно разгуливать по дому в нижнем белье.
И вот теперь, глядя на его недовольно сжатые губы, Мария вдруг отчетливо поняла: ее терпение исчерпано. За двадцать пять лет семейной жизни она настолько привыкла сглаживать острые углы, уступать, промалчивать и делать вид, что ничего страшного не происходит, что незаметно для самой себя превратила собственный быт в обслуживание чужих правил и чужой несправедливости.
Эта невидимая семейная лестница, где одним позволялось все, а другим — почти ничего, складывалась не за один день. Ее выстраивали годами, аккуратно, по кирпичику. Началось еще в первые годы их брака. Тогда Людмила Андреевна дала им небольшую, но крайне важную сумму на первый взнос по ипотеке. Для Дмитрия этот жест сразу стал почти героическим материнским подвигом, а его мать с того момента будто получила бессрочное право голоса во всех вопросах их семьи.
Мать Марии, Ольга Викторовна, жила в другом городе. Деньгами она помочь не могла, зато никогда не вмешивалась в жизнь молодых. Она искренне считала, что уважение к личным границам — лучший способ сохранить теплые отношения. Только эта деликатность обернулась против нее. Дмитрий без всяких обсуждений записал тещу в разряд «посторонних родственников», чье появление в доме следовало просто переждать.
Разница ощущалась во всем, даже в мелочах.
Когда к ним приезжала Людмила Андреевна, квартира сразу переходила на особый режим. Свекровь вставала в шесть утра, тяжело проходила по коридору, с размахом хлопала дверцами кухонных шкафчиков, звенела кастрюлями и с энтузиазмом наводила свои порядки в чужой кухне.
— Машенька, я твои специи переложила в нижний ящик, — сообщала она за завтраком таким тоном, будто сделала великое благо. — Там им самое место. А то стоят на виду, только пыль собирают. И чашки я тоже переставила. Мне лучше понятно, как удобнее.
Дмитрий в это время ел приготовленные матерью сырники и только снисходительно улыбался жене:
— Маш, ну не начинай. Это же мама. Она старается, заботится. Ей со стороны виднее. Потерпи немного, она ведь наша семья.
Семье, по его логике, можно было все. Семья имела право критиковать занавески, объяснять Марии, как правильно стирать рубашки Дмитрия, переставлять вещи по своему вкусу и занимать телевизор на весь вечер без малейшего вопроса.
Приезды Ольги Викторовны проходили совсем иначе. Она появлялась у них раз в год и обычно задерживалась не больше чем на три дня. Привозила гостинцы, аккуратно раскладывала свои вещи в гостевой комнате и всеми силами старалась быть незаметной. Ела понемногу, говорила тихо, вечерами устраивалась в кресле с книгой или вязанием и боялась лишний раз шелохнуться, чтобы не помешать зятю смотреть новости.
Но для Дмитрия даже такое осторожное присутствие тещи почему-то становилось личным вызовом и поводом для раздражения.
