Он нарочно тяжело вздыхал, едва сталкивался с ней в прихожей или коридоре, будто само ее тихое существование в квартире причиняло ему физическое неудобство. Потом уходил к Марии, закрывал за собой дверь и начинал жаловаться: в квартире, мол, стало невозможно развернуться, привычный порядок нарушен, личное пространство захвачено, а посторонние люди вытягивают из него последние силы.
Слово «посторонние» прозвучало особенно ясно. В тот вечер, у самой двери ванной, оно словно застыло между ними и для Марии стало границей, после которой уже нельзя было делать вид, будто ничего не происходит.
В воскресенье вечером Мария отвозила мать на вокзал. Ольга Викторовна, поправив край шарфа и стараясь улыбаться как можно бодрее, виновато сказала:
— Машенька, ты уж прости меня, что я у вас задержалась. Я же вижу, Дмитрий устал от моего присутствия. В следующий раз сниму номер в гостинице, чтобы вам не мешать.
Мария остановилась прямо посреди перрона так резко, что мать невольно замолчала.
— Мам, никаких гостиниц не будет. И в следующий раз ты приедешь не на три дня. Ты останешься минимум на неделю.
— Да что ты такое говоришь, дочка! — Ольга Викторовна испуганно всплеснула руками. — Дмитрий этого не выдержит. Я прекрасно понимаю, как сильно я его раздражаю.
— Тогда выслушай меня внимательно, — произнесла Мария ровно, без дрожи в голосе. — Мы с тобой устроим маленькую проверку. Если ты не хочешь, чтобы мой брак окончательно превратился в красивую оболочку с гнилью внутри, ты мне поможешь. На время забудешь про свою воспитанность, тактичность и желание никому не доставлять неудобств. Ты приедешь и будешь вести себя точно так же, как ведет себя Людмила Андреевна. Не приблизительно, а до мелочей.
Ольга Викторовна долго сопротивлялась. Все ее привычки, весь уклад, вся мягкая интеллигентность протестовали против подобной затеи. Ей казалось ужасным лезть в чужие вещи, распоряжаться в чужом доме, говорить без спроса и навязывать свои правила. Но взгляд дочери — усталый, твердый и почти отчаянный — в конце концов заставил ее согласиться.
Через два месяца эксперимент начался. Ольга Викторовна приехала будто бы в отпуск. Только вместо своей обычной аккуратной сумки, с которой раньше могла прожить несколько дней, она привезла два внушительных чемодана.
Для Дмитрия субботнее утро началось с настоящего потрясения. В половине восьмого прямо за дверью спальни загудел пылесос. Щетка с глухим стуком билась о плинтус, звук мотора ввинчивался в голову, не оставляя ни малейшего шанса досмотреть сон. Дмитрий, всклокоченный, злой и еще толком не проснувшийся, вылетел в коридор.
— Ольга Викторовна! — гаркнул он, пытаясь перекричать рев пылесоса. — Обязательно устраивать концерт с утра пораньше? Сегодня, между прочим, суббота!
Теща спокойно выключила пылесос, поставила ладони на ручку и с ласковой певучестью, удивительно похожей на интонации Людмилы Андреевны, ответила:
— Димочка, ну кто же спит почти до обеда? Я поднялась пораньше, решила вам порядок навести. У вас там по углам пыль уже клубами лежит, дышать нечем. Иди умывайся, я завтрак сделала.
На кухне Дмитрия поджидал новый удар. Он машинально открыл холодильник и потянулся к полке, где всегда лежала его любимая сырокопченая колбаса. Но привычного свертка не оказалось. Вместо него ровным строем стояли бутылки обезжиренного кефира.
— А колбаса где? — растерянно спросил он, все еще глядя в холодильник.
— Выбросила, — совершенно невозмутимо сообщила Ольга Викторовна, разливая чай по чашкам. — Димочка, ну разве можно такое есть? Сплошная химия и соль. Тебе уже пора о здоровье думать, сосуды не железные. Я освободила твою полку и поставила кефир. Пей, он полезный.
Лицо Дмитрия налилось краской. Он сжал пальцы в кулаки, несколько раз шумно вдохнул, будто сдерживая взрыв, а потом резко развернулся и направился в спальню к жене.
— Мария! — прошипел он, плотно прикрыв за собой дверь. — Что вообще происходит? Твоя мать в своем уме? Она выбросила мою еду! Она с утра пылесосит у меня под ухом в мой законный выходной! Объясни ей, чтобы она прекратила этот цирк немедленно!
Мария сидела перед зеркалом и спокойно наносила крем на лицо. Она даже не повернула головы.
— Дмитрий, я не понимаю, что тебя так возмущает, — ответила она ровным голосом. — Это же мама. Она просто заботится. Ей лучше знать, что полезно, а что вредно. Потерпи немного, она ведь семья. А семья, как ты сам всегда говорил, не может нарушать зону комфорта.
Дмитрий осекся. Ее слова ударили по нему как насмешливое эхо его собственных фраз, которые он годами повторял Марии, не задумываясь, как они звучат со стороны. Он открыл рот, собираясь возразить, но слов для ответа у него не нашлось.
