Марина Сергеевна органически не выносила даже намёка на пыль. На завтра был назначен праздник: ресторан, банкет на тридцать гостей, ведущий, цветочные композиции — всё уже оплачено и согласовано. Но сегодня в её просторной четырёхкомнатной квартире должен был установиться почти больничный порядок. Екатерина, стараясь соответствовать образу безупречной невестки, молча протирала поверхности в гостиной, пока свекровь на кухне по телефону командовала доставкой праздничных закусок и дорогих угощений.
Гостиная считалась настоящей гордостью этой квартиры. А главным её украшением была так называемая семейная летопись — большая стена над диваном, до отказа заполненная фотографиями в массивных дорогих рамках. Словно родовое древо, только не нарисованное, а застывшее на глянцевой бумаге. Восемь лет брака Екатерины и Дмитрия тоже вроде бы должны были быть частью этой истории.
Екатерина провела влажной салфеткой по стеклу крупного снимка со свадьбы золовки, Алины. Аккуратно убрала пылинку с лица улыбающегося Дмитрия. Затем перевела взгляд на соседнюю рамку. Потом — на фотографию с прошлогоднего пикника на берегу Днепра. Следом — на новогодний кадр.
И вдруг её рука остановилась в воздухе.
Екатерина медленно отступила назад, чтобы увидеть всю стену целиком. Двадцать четыре снимка: большие, поменьше, совсем маленькие. На них был её муж Дмитрий. Была Алина с детьми. Был свёкор. Даже их мейн-кун Маркиз красовался в отдельной рамке, развалившись с царственным видом.
А вот самой Екатерины не было нигде.
Она несколько раз моргнула, решив сначала, что взгляд её обманывает. Может, просто не заметила? Но фотографии упрямо подтверждали обратное. На свадебном снимке Алины рядом с Дмитрием виднелся кусок жениха и чья-то рука с бокалом шампанского. Эта рука принадлежала Екатерине. На кадре с пикника были сосны, мангал с дымком, Марина Сергеевна в соломенной шляпе, а справа изображение странно обрывалось, будто кто-то специально срезал половину пледа. На новогодней фотографии двухлетней давности от Екатерины остался лишь узкий фрагмент подола изумрудного платья.
Она достала из кармана джинсов телефон, открыла галерею и принялась быстро прокручивать старые альбомы по годам. Наконец нашла оригинал свадебного снимка. На исходной фотографии они стояли все вместе.
И тут в памяти отчётливо прозвучал голос свекрови из того дня:
— Катенька, стань, пожалуйста, с краешку. У тебя платье слишком яркое, всё внимание на себя перетянешь, а праздник ведь у Алины.
Следом Екатерина открыла фото с того самого пикника у Днепра. На оригинале она стояла справа и обнимала Дмитрия за плечи.
И снова всплыла фраза Марины Сергеевны:
— Катя, сделай маленький шаг в сторону. Ты высокая, перекрываешь композицию. Вот так, умница.
Новый год. Ёлка, гирлянды, бокалы, смех.
— Катенька, подвинься ближе к ёлочке, тут тень неудачно ложится.
И только теперь Екатерина поняла то, чего раньше не замечала: её всегда, абсолютно всегда ставили с краю. А потом Марина Сергеевна в фоторедакторе спокойно убирала из семейной хроники всё «лишнее» — то есть собственную невестку.
Это не могло быть совпадением. Здесь чувствовался не случайный промах, а продуманная привычка.
У этой привычки была своя жёсткая, почти бетонная логика, о которой Екатерина слышала от родственников мужа. Тридцать лет назад, когда юная и доверчивая Марина только вошла в эту семью, родители её супруга обращались с ней почти точно так же. Свёкры без стеснения давали понять, что она всего лишь приложение к их сыну, человек временный и не слишком значимый. На давних семейных фотографиях тех лет Марину тоже неизменно оттесняли назад, к самому краю кадра.
