— Снова ты? — Дарья даже не соизволила оторваться от экрана. — Двадцать третье, двадцать четвёртое, двадцать пятое. Ночные смены. Ещё вопросы есть?
Я застыла на пороге её кабинета — тесной комнатки примерно три на три, на двери которой висела табличка «Старший смены». Когда два года назад я впервые пришла работать на этот склад, эта табличка показалась мне почти символом порядка. Руководитель, ответственность, правила, справедливость. Тогда я ещё не знала, что за всё это время ни разу не увижу Дарью в ночной смене. Ни единого раза.
— В прошлом месяце у меня было четырнадцать ночей, — спокойно произнесла я. — Из пятнадцати рабочих смен.
— И что?
— По правилам график должен чередоваться. Дневные смены тоже обязаны распределяться.
Дарья откинулась на спинку кресла. На её пальцах блестели длинные ногти с переливчатым покрытием. Для нашего склада, где по двенадцать часов подряд приходится таскать коробки, такие ногти выглядели так же нелепо, как шпильки посреди огорода. Но Дарья коробки не носила. Она сидела за столом, составляла графики и решала, кому спать по ночам, а кому жить наоборот.
— Ирина, — протянула она моё имя так, будто я успела надоесть ей ещё до того, как открыла рот, — ты бы лучше радовалась, что вообще здесь держишься. Тебе сорок восемь. На рынке труда за тобой очередь не стоит.
Я не ответила. Не потому, что мне нечего было сказать. Просто слышала это уже не впервые. И даже не во второй раз.
Склад маркетплейса — это место, где считают всё: коробки, секунды, ошибки, штрафы. Норма — двести сорок упаковок в час. Сто девяносто — уже замечание. Сто семьдесят — минус из премии. За два года мой показатель ни разу не падал ниже двухсот двадцати. Мне нравилась физическая работа. После развода именно она давала мне ощущение, что хоть что-то в жизни подчиняется моим рукам. Взяла коробку, просканировала, упаковала, поставила. Готово. Следующая.
Когда меня принимали, обещали честную ротацию: неделя днём, неделя ночью. Первые пару месяцев так и происходило. А потом на одной из планёрок Дарья посмотрела на меня и сказала: «Ирина, ты ведь одна живёшь? Значит, ночные тебе удобнее. Не спорь». И я действительно не стала спорить. Сначала месяц. Потом второй. Потом третий. А дальше уже перестала вести счёт.
Дневная смена — это нормальный сон, вечер дома, выходной, когда можно выйти за продуктами при свете дня. Ночная — это будильник в шесть вечера, завтрак в семь, пока за окном темнеет, и дорога домой в восемь утра, когда весь город только просыпается. Я существовала наоборот. Два года — в перевёрнутом режиме.
Но у Дарьи был собственный маленький порядок, и правила в нём писались не для всех.
У неё имелись «свои девочки» — Алина, Кристина и Полина. Все трое стабильно получали дневные смены. Все — бонусы. Все — свободные праздничные дни. Каждый месяц я открывала график и видела одно и то же. Дни: Алина, Кристина, Полина. Ночи: Ирина, Ирина, Ирина. Праздники: восьмое марта — Ирина. Новый год — Ирина. Майские — снова Ирина.
За два года я отработала восемь праздничных дней подряд. Без единого праздничного выходного. Восемь.
С премиями история была такой же. Выплата зависела от показателей и рекомендации старшего смены. На участке мои цифры были лучшими: стабильно двести двадцать — двести тридцать упаковок в час. Алина делала сто девяносто. Кристина — сто восемьдесят пять. Но деньги почему-то получали они. Каждый месяц: семь тысяч гривен, десять, двенадцать. Мне за два года премию дали всего дважды — по три тысячи гривен. Всего шесть тысяч за два года. Алина за тот же срок получила больше ста пятидесяти тысяч гривен. Я не поленилась и подсчитала. Специально.
Однажды в курилке Надежда, моя напарница, тихо сказала:
— Ты вообще понимаешь, почему ей всё это прощают?
— Почему?
— Она двоюродная сестра Сергея Михайловича. Заместителя по логистике.
Я тогда только кивнула. Но внутри словно щёлкнул маленький выключатель. Это была не злость. Скорее ясность. Я поняла: просить бесполезно. Жаловаться заместителю — тоже. Он свой. А вот документы — совсем другое дело. Документы редко бывают бесполезными.
В тот же вечер я впервые сделала скриншот рабочего чата. Дарья написала: «Ирина, завтра выходишь в ночь, Кристина заболела». Только Кристина не болела. В тот же день она выложила фото из кафе. Я сохранила и переписку, и снимок.
Спустя три месяца у меня уже была целая папка. Не бумажная — электронная. В телефоне, отдельно, под паролем.
Двадцать три скриншота переписок, где Дарья в последний момент перекраивала мой график. Восемь фотографий распечатанных расписаний, на которых мои ночные смены повторялись по четырнадцать-пятнадцать раз за месяц. Четыре голосовых сообщения, где она при свидетелях в рабочем чате бросала своё привычное: «Скажи спасибо».
Но я всё равно продолжала ходить на работу. Потому что деньги были нужны. Потому что мой сын Илья учился заочно и подрабатывал курьером, а я не могла позволить себе просто остаться без заработка. Потому что в сорок восемь лет для многих работодателей ты уже не опытный специалист, а «возрастная кандидатка». И это я понимала не хуже Дарьи.
В октябре я наконец подала заявление на отпуск. Впервые за полтора года. Просила всего две недели — с двенадцатого ноября.
Заявление ушло к Дарье, и почти сразу стало ясно: спокойного ответа ждать не придётся.
