Дарья позвала меня к себе почти сразу.
— Не выйдет, — бросила она, даже не подняв глаз от экрана. — Ноябрь у нас самый загруженный месяц.
— У нас любой месяц почему-то оказывается самым загруженным, — ответила я. — Отпуск стоит в графике, и я имею на него право.
Она наконец посмотрела на меня, но взгляд был не разговорный, а холодный, оценивающий.
— График отпусков утверждаю я.
— Хорошо. Тогда когда я могу уйти?
— После Нового года посмотрим.
На этом разговор закончился. Я вышла из кабинета, открыла рабочую программу, сделала скрин отказа и сохранила его отдельно.
В декабре я снова написала заявление — уже на январь. Дарья отказала и на этот раз. Основание было привычное: «производственная необходимость». Я попросила оформить отказ письменно. Она только рассмеялась.
— Ирина, ты в суд, что ли, собралась? — сказала она почти весело. — Радуйся, что тебя вообще держат. Честно. Мы людей с улицы за сутки набираем.
Я сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Руки у меня к тому времени были шершавые, сухие, с трещинами у костяшек. От коробок, упаковочной плёнки, скотча и смен по двенадцать часов, когда перчаток то нет, то «потом выдадим». А Дарья в этот момент вертела в пальцах телефон, демонстрируя свежий маникюр, который, наверное, стоил почти как моя недельная зарплата.
Я сделала второй скриншот. Второй отказ. Второй раз без отпуска.
На новогоднюю ночь меня поставили в смену. Тридцать первого декабря, с восьми вечера до восьми утра первого января.
Алина, Кристина и Полина ушли отдыхать ещё двадцать девятого. Дарья тоже исчезла заранее. В общий чат она прислала: «Всех с наступающим! Отдыхайте!» — и добавила смайлик с бокалом шампанского.
Я не отдыхала. Я стояла на упаковочной линии одна. Сканер коротко пищал, лента двигалась, коробки шли одна за другой. Где-то за стенами склада хлопали фейерверки — далёкие, приглушённые, будто кто-то стучал по пустым бочкам. Ровно в полночь охранник Фёдор принёс мне чай в одноразовом стаканчике.
— С Новым годом, Ирина Сергеевна, — сказал он.
Я кивнула. Чай так и остался стоять рядом: руки были заняты плёнкой, да и пить почему-то не хотелось.
Илья написал в двенадцать ноль одну: «Мам, с Новым годом. Жаль, что ты на работе».
Я отправила ему смайлик. Напечатать что-то нормальное не смогла — пальцы плохо слушались. То ли от холода, то ли от усталости, то ли от того, что второй Новый год подряд я встречала не дома, а между стеллажом и конвейером.
К трём часам ночи всё вокруг стихло. Салюты закончились, город уснул. А я заклеивала очередную коробку — детское одеяло в подарочной упаковке. Утром какой-то ребёнок откроет его и обрадуется. Кто-то будет сидеть за праздничным столом, смеяться, фотографироваться. Я провела скотчем по шву, поставила коробку на ленту и взяла следующую.
Во время перерыва ко мне подошла Надежда.
— Ты ведь уже третий Новый год подряд здесь, — тихо сказала она.
— Второй, — поправила я. — В первый год я ещё не выходила в ночную.
— Нет, — Надежда покачала головой. — Прошлый Новый год ты была. И на позапрошлые майские тоже. Я смотрела табели. Она тебя ставит специально.
Я и сама это понимала. Но одно дело — догадываться молча. И совсем другое — услышать это от другого человека. Тогда предположение перестаёт быть подозрением. Оно становится фактом, от которого внутри неприятно холодеет.
— Она при всех говорит мне: «скажи спасибо», — сказала я.
Надежда отвела взгляд.
— Она так со всеми, кто ей не по душе. Просто с тобой чаще.
После смены я сфотографировала свой декабрьский табель. Пятнадцать ночных смен. Ни одной дневной. Снимок тоже сохранила.
В феврале Дарья собрала общую планёрку. Такие собрания она устраивала раз в месяц, больше для видимости, чем для дела. Обычно говорила про KPI, показатели, дисциплину и то, что «мы одна команда». В этот раз нас было около двенадцати человек. Стояли не в переговорной, а в подсобке: нормальный зал оказался занят.
Дарья перелистывала папку, делая важный вид, а потом вдруг сказала:
— Кстати. До меня дошло, что кто-то пишет жалобы в анонимный ящик. Я прекрасно понимаю, кто именно. Имя называть не буду, но скажу так: если ты думаешь, что это что-то изменит, ты сильно ошибаешься. Сергей Михайлович всё видит. И решения принимает он, а не какой-то ящик.
После этих слов она посмотрела прямо на меня.
Не вскользь. Не случайно. Именно на меня — при всех.
Двенадцать пар глаз разом повернулись в мою сторону. Алина коротко хмыкнула. Кристина уставилась в пол. Полина достала телефон, словно происходящее её вообще не касалось.
Я никаких жалоб не писала. Я даже не знала, что у нас существует этот анонимный ящик. Но виновную Дарья уже назначила. И все это увидели. Те самые люди, которые знали про графики. Те, кто замечал, кому достаются ночные смены, а кому — удобные дневные. Те, кто всё понимал, но молчал, потому что удар приходился не по ним.
Дарья продолжила, будто между делом:
— И ещё. Некоторые недовольны расписанием. Напоминаю: график составляю я. Если кому-то не нравится — рынок труда вас ждёт с распростёртыми объятиями. Особенно в вашем возрасте.
На последних словах она снова задержала взгляд на мне.
Мне было сорок восемь. Ей — тридцать шесть. Всего двенадцать лет разницы. Но говорила она так, будто я уже ровесница её матери и должна быть благодарна за любой угол у конвейера.
Надежда стояла рядом и молчала.
— У меня всё зафиксировано, — произнесла я негромко.
Я сказала это не Дарье. Скорее самой себе. Просто не смогла удержаться.
Но она услышала и улыбнулась.
— Фиксируй, фиксируй. Бумага всё выдержит.
Никто не вступился. Никто даже не встретился со мной глазами. В подсобке стояла тишина, и в этой тишине я вдруг ясно поняла: они боятся. Все до одного. Потому что за Дарьей стоит Сергей Михайлович. А у остальных — кредиты, дети, ипотека, платежи и страх остаться без работы.
В тот же вечер я сделала ещё пять скриншотов. Графики за четыре последних месяца. Мои ночные смены — и дневные смены «девочек». Разница была настолько очевидной, что пояснять ничего не требовалось. Цифры сами складывались в обвинение.
В марте я подала заявление на отпуск в третий раз. На апрель. Снова на две недели. На этот раз оформила всё строго по правилам: написала заявление в нужной форме, отнесла через секретаря и получила входящий номер.
Через три дня пришёл ответ. Снова отказ. На листе значилось одно: мне опять не дают отпуск, а дальше шла уже знакомая сухая канцелярская формулировка.
