Он полюбил её ещё в восьмом классе — в тот день, когда Мария Снегирёва впервые переступила порог кабинета математики. На ней было новое тёмно-синее платье с аккуратным белым воротничком, и она села прямо перед ним, за соседнюю парту впереди. Светлые волосы были туго заплетены в косу, а серые глаза смотрели спокойно, внимательно, будто она видела чуть больше, чем остальные. От неё пахло не духами, а чем-то тёплым и настоящим — свежей выпечкой, травой после дождя, летним полем. Дмитрий Орлов, худой, нескладный подросток в перешитом отцовском пиджаке, глядел на эту косу и никак не мог заставить себя отвернуться.
Мария росла в крепкой, уважаемой семье. Отец работал инженером в лесничестве, мать преподавала в школе. Их дом стоял добротный, с палисадником у окон; во дворе держали корову, кур, хозяйство было немаленькое. Богачами они не считались, но нужды не знали. А Дмитрий жил с матерью на самом краю села, в старой перекошенной хате, где зимой тянуло из щелей. Отец исчез из их жизни, когда мальчику было всего пять: собрал сумку, уехал на заработки и больше не вернулся. Мать трудилась санитаркой в больнице, получала совсем мало и каждую копейку считала заранее. Дмитрий с детства донашивал одежду, из которой давно вырос, и стыдился этого так сильно, что иногда не мог поднять глаз на одноклассников.
Но Мария словно не замечала его бедности. А если и видела, то смотрела не так, как другие.
После уроков они всё чаще уходили вместе. Брели к речке, забирались на старый мостик, сидели рядом и говорили обо всём, что только приходило в голову. Мария пересказывала книги, которые успела прочитать, а он слушал её, почти не дыша. Дмитрий рассказывал, как колет дрова, носит воду, помогает матери по дому, и она внимала ему серьёзно, без показного сочувствия. За это он ценил её особенно. Жалость, понял он ещё мальчишкой, умеет ранить сильнее насмешки.
К десятому классу Дмитрий уже знал: назад дороги нет, он пропал окончательно. Однажды вечером, провожая Марию домой, он всё-таки решился.
— Мария… я люблю тебя.
Она остановилась возле фонаря у сельского клуба. Под ногами поскрипывал снег, дыхание белым облачком растворялось в морозном воздухе. Мария подняла на него свои тихие серые глаза и сказала:
— Я знаю, Дмитрий. Я тоже тебя люблю.
Для него тот вечер стал самым светлым в жизни. Они стояли под фонарём, держались за руки и молчали. И в этом молчании было больше счастья, чем в любых словах.
Потом потянулись последние школьные месяцы, выпускные экзамены, аттестаты, разговоры о будущем. Мария собиралась поступать в педагогический институт, мечтала учить младшие классы. Дмитрий хотел пойти в техникум и выучиться на механика. Планов у них было множество, но все они сходились в одном: оставаться рядом. Пожениться, поставить собственный дом, растить детей. Жить просто, честно, как все нормальные люди.
Только жизнь решила за них по-другому.
Весной, почти перед самым выпуском, мать Дмитрия тяжело заболела и слегла. Врачи произнесли страшное слово — онкология. Денег на лечение не было. В районной больнице лишь разводили руками: нужна очередь, нужны документы, нужны лекарства, которых нет в наличии. В частной клинике в Киеве называли такие суммы, что у Дмитрия темнело перед глазами.
Он бросался из стороны в сторону. Занимал у соседей, распродавал всё, что ещё можно было продать: старый мотоцикл, отцовские инструменты, даже добротные зимние сапоги. Но собранного всё равно не хватало. Мария пыталась помочь — у неё оставались небольшие сбережения с летних подработок. Дмитрий отказался сразу и жёстко. Не смог принять. Стыд оказался сильнее отчаяния.
А потом мать умерла.
Это произошло в июне, спустя неделю после выпускного вечера. Дмитрий сидел у её кровати и держал её за исхудавшую руку. Она почти уже не говорила, только смотрела на сына сухими, лихорадочно блестевшими глазами. В последний вечер её губы едва шевельнулись:
— Не вини себя, сынок. И ничего не бойся. Ты сильный. Ты выдержишь.
После этого она закрыла глаза. И всё оборвалось.
Дмитрий похоронил мать на сельском кладбище, под старой берёзой. А вскоре ему пришлось расстаться и с хатой — той самой, покосившейся, бедной, но единственной, что ещё связывала его с прежней жизнью.
