Марина опустила свою сумку прямо на пол в коридоре и даже обувь не сняла. Сумка была огромная, клетчатая, с ручкой, истёртой почти до тряпичной основы, — такие обычно годами лежат где-нибудь в кладовой «на всякий случай». Едва поставив её, Марина сразу заговорила — торопливо, громко, будто заранее опасалась, что я не дам ей договорить:
— Послушай, это всего на одну неделю. У меня отпуск сгорает, путёвка пропадёт. Ты представляешь, сколько я ждала моря? Полтора года никуда не выбиралась. Полтора, понимаешь?
Я в это время смотрела не на Марину, а на тётю Татьяну. Она сидела на банкетке, которую я заранее подтянула к двери: долго стоять ей было трудно. Тётя молчала и перебирала пальцами край своего плаща. Плащ был старенький, серый, с большими пуговицами. Три из четырёх держались буквально на нитках, и уже на второй день мне пришлось их заново пришивать.
Тётя Татьяна приходилась родной сестрой моей маме. Марина была её дочерью, а мне — двоюродной сестрой. Виделись мы редко: раз в пару лет, иногда в три года, в основном на семейных днях рождения или когда снова всплывали какие-нибудь вопросы по наследству.
Общались мы спокойно, без скандалов и взаимных претензий, но и близости между нами не было. Никаких задушевных разговоров за чаем, никаких внезапных визитов просто так. Поэтому, когда в четверг вечером Марина позвонила и сказала, что у неё «сложилась ситуация», я не подумала ни о чём плохом.
Мы условились так: она привозит ко мне тётю Татьяну на неделю — с понедельника до воскресенья. У меня как раз подходил к концу отчётный период на участке, где я уже семнадцатый год работала техником-смотрителем, и я могла взять несколько дней за переработки. Начальник участка, Андрей Сергеевич, отнёсся с пониманием, за что я ему была искренне благодарна.
Квартира у меня двухкомнатная, осталась после развода. Бывший муж спорить не стал, жильё оставил мне, сам уехал в область к новой жене и, пока дочь училась, исправно переводил алименты.
Сейчас Дарья жила в областном центре, снимала квартиру вместе с молодым человеком и работала администратором в частной клинике. Её комната пустовала, туда я и решила поселить тётю Татьяну. Кровать, шкаф — всё было Дарьино. На стене висели две фотографии в рамках.
Тётя Татьяна долго разглядывала снимки, а потом впервые за всё время произнесла:
— Хорошенькая девочка. На тебя похожа.
Марина уехала в аэропорт примерно через сорок минут. Перед уходом она обняла мать, потом торопливо вложила мне в ладонь две тысячи гривен и листок с назначениями.
— Я буду на связи. Через неделю, в воскресенье, вернусь. Вы тут не скучайте.
Дверь за ней закрылась. В прихожей ещё долго держался запах её духов — сладкий, тяжёлый, приторный и какой-то неестественно стойкий. Я потом проветривала квартиру три дня.
Первые семь дней прошли тихо, почти как обычный приезд пожилой родственницы. Тётя Татьяна оказалась не такой уж беспомощной, как я сначала подумала. По квартире она передвигалась сама — медленно, осторожно, придерживаясь за стены, но без посторонней помощи. До ванной я её провожала и потом встречала, помогала помыться, готовила щадящую еду: каши, супы на курином бульоне, котлеты на пару.
Давление я измеряла два раза в день. Все показатели записывала в тетрадь — именно так велела Марина.
— У неё давление скачет, — объяснила она перед отъездом. — Если вдруг станет хуже, сразу вызывай врача.
Тётя Татьяна разговаривала мало. Чаще просто лежала или сидела и смотрела телевизор, который я перенесла в её комнату с кухни. Смотрела без разбора: передачи про ремонт, концерты старых эстрадных песен, местные новости.
Бывало, я заходила к ней с чаем и заставала такую картину: тётя дремлет, слегка приоткрыв рот, а телевизор всё говорит и говорит сам для себя.
В воскресенье Марина не появилась. В понедельник утром я набрала её номер — телефон был выключен. Позвонила ближе к обеду — то же самое. Тогда написала сообщение: «Марина, ты где? Мама ждёт. Срочно позвони». Сообщение так и осталось непрочитанным.
Вечером тётя Татьяна спросила:
— Мариночка не звонила?
— Пока нет. Наверное, рейс задержали.
