Я опустилась на стул у кровати и осторожно взяла её ладонь в свои. Пальцы у неё были невесомые, сухие, кожа — тонкая до синеватой прозрачности, будто бумага.
— Только не увози меня туда, — еле слышно попросила она. — В больнице я совсем пропаду.
— Никто вас никуда не везёт, — тихо ответила я. — Отдыхайте, вам нужно поспать.
После этого я всё-таки нашла женщину, которая могла приходить и присматривать за ней. Помогла Нина Николаевна с первого этажа: согласилась заглядывать два раза в день, смотреть, как тётя Татьяна себя чувствует, давать таблетки и разогревать еду.
Мой день стал расписан по минутам. В шесть утра я уже стояла у плиты, варила кашу, суп, что-то мягкое на ужин. Раскладывала всё по контейнерам, клеила записки: что когда дать, какие лекарства и во сколько. С восьми до пяти я была на работе, иногда задерживалась, а потом почти бегом возвращалась домой — проверить давление, накормить, переодеть, уложить.
Так незаметно закончился третий месяц.
В середине апреля я снова вышла на Марину. Дарья помогла: написала кому-то из подруг, те — своим знакомым, потом ещё кому-то. Какими путями они её нашли, я так и не поняла. В итоге Дарья прислала мне ссылку на новую страницу.
Марина отдыхала уже в другом месте. На снимках опять было море, светлый песок, загорелое лицо и мужчина рядом. Под фотографией красовалась фраза: «Жизнь слишком короткая, чтобы тратить её на чужие беды». Запись была сделана два дня назад.
В комментарии я больше не полезла. С Дарьиной страницы отправила ей личное сообщение. Всего несколько строк: «Марина, речь о твоей маме. Ей плохо. Было серьёзное ухудшение, приезжал врач».
Ответ появился примерно через час.
«Ты справишься. У тебя больше свободного времени. А я только начала нормально жить. Не будь такой эгоисткой».
Я перечитывала эти слова снова и снова. Четыре раза точно. Потом просто закрыла страницу и больше туда не возвращалась.
Тем же вечером я сидела в комнате тёти Татьяны. По телевизору шёл какой-то концерт, звучали старые песни. Она смотрела на экран, а я — на её худой профиль, на тонкую шею, на руки, лежавшие поверх одеяла. И вдруг очень ясно поняла: моя жизнь сузилась до короткого маршрута между кухней, ванной и этой комнатой.
Утром — лекарства, самочувствие, кастрюли. Вечером — назначения, ужин, постель. Ночью — сон вполглаза, когда любой звук заставляет вскакивать: вдруг она упала, позвала, застонала.
Дочь звонит мне раз в неделю и спрашивает:
— Мам, ты как?
Я отвечаю:
— Нормально.
И мы обе молчим, потому что обе знаем: это неправда.
Я часто возвращалась мыслями к словам Марины. В одном она действительно была права: времени у меня оказалось больше. Только это было уже не моё время. Его забрали у меня тихо, без разрешения, прикрывшись родством и просьбой «всего на неделю».
Прошло три месяца. Потом может пройти год. Или три. И никто ведь не спросит, хочу ли я так жить. Хватает ли у меня сил. Имею ли я вообще право на собственные планы, тишину, отдых, на обычную человеческую жизнь.
Сейчас за окном май. Тётя Татьяна по-прежнему у меня. От Марины — ни звонка, ни сообщения, будто она исчезла окончательно. Дарья приезжала на выходные: вымыла полы, разобрала вещи, привезла деньги — пять тысяч гривен, свои, заработанные. Я пыталась отказаться, но она молча сунула купюры мне в карман и сказала:
— Не спорь.
Иногда я с удивлением замечаю, что почти привыкла к тёте Татьяне. Её присутствие больше не кажется в квартире чем-то чужим, как та клетчатая сумка, которую я ещё в феврале убрала в кладовку. Я уже знаю, сколько сахара ей нужно в чай, какую передачу она ждёт по вторникам, как меняется её дыхание, когда она засыпает.
Но вместе с этим я так же ясно понимаю: это не было моим решением. Его приняли за меня. И от этой мысли внутри становится холодно, даже если на улице плюс пятнадцать и распускаются деревья.
Я не представляю, что будет завтра. Сегодня я просто сижу на кухне, держу в руках чашку с остывающим чаем и слушаю, как в соседней комнате старенький телевизор выводит что-то из давней эстрадной классики. Завтра — будет завтра.
А Марина, наверное, сейчас смотрит на другое море. Я не знаю, какие сны приходят к ней по ночам. Но если ей всё-таки снится мать, мне очень хотелось бы понять: просыпается ли она после этого сна счастливой.
