Ночью я долго перебирала в уме свои доходы и расходы. Зарплата у меня была 12 800 грн. Иногда сверху давали квартальную премию — если по участку всё сходилось и план закрывался без провалов. А участок у меня немаленький: девять домов, сто сорок четыре квартиры. За всё отвечала я — за мелкий ремонт, жалобы жильцов, заявки, обходы, акты, отчётность.
Андрей Сергеевич держал меня на работе уже семнадцать лет. Лишних вопросов не задавал, если я задерживалась, отпрашивалась или брала несколько дней за свой счёт. Только отпуск за свой счёт — это сразу дырка в бюджете. А у меня и без того каждая гривна была расписана заранее.
Алименты на Дарью закончились, как только ей исполнилось восемнадцать. Теперь она зарабатывала сама. Денег мне не давала, но и у меня не просила — уже облегчение.
Кредитов, слава богу, не было. Коммуналка зимой выходила примерно в 2 000 грн, летом меньше. На продукты уходило около 4 000. Лекарства для тёти Татьяны — ещё где-то 1 800 грн, если брать самые дешёвые заменители.
Дважды я уже занимала у соседки, Нины Николаевны, пенсионерки с первого этажа. Она не расспрашивала, просто доставала из старого кошелька то 400, то 800 грн, а я аккуратно записывала долг в блокнот, чтобы ничего не забыть.
Марина оставила 2 000 грн. Эти деньги закончились на десятый день.
В субботу я всё-таки позвонила Дарье. Рассказала без прикрас, как есть.
— Мам, ты вообще понимаешь, что делаешь? — сразу вспыхнула она. — Какая ещё тётя? Ты не обязана её содержать. Звони в социальную службу, пусть они этим занимаются.
— Дарья, она же не чемодан, который можно передать куда-то по звонку.
— А почему нет? Она тебе кто? Мамина сестра. Даже не самый близкий родственник.
Я промолчала. В трубке послышался её тяжёлый вздох.
— Мам, я понимаю, тебе её жалко. Но Марина просто села тебе на шею. Оставила мать и исчезла. Ты хоть представляешь, где она сейчас?
— На море. Наверное. Или уже нет. Страницу она закрыла.
— Вот именно. А ты сидишь с чужой пожилой женщиной, тратишь последние деньги, ночами не спишь. Ради чего?
— Она не чужая, — ответила я. — Она сестра моей мамы.
— Мамы уже восемь лет нет, — тише сказала Дарья. — Мам, ну пожалуйста. Хотя бы участковому позвони. Пусть будет зафиксировано, что Марина бросила мать.
Я сказала, что подумаю, и завершила разговор.
Тётя Татьяна в это время сидела на кухне на табуретке. Я даже не сразу поняла, что она сама туда дошла. За всё время — впервые. Меня одновременно и испугало это, и почему-то обрадовало.
— Зачем вы вставали? Вам же трудно.
— Чаю захотелось, — сказала она. Потом виновато добавила: — Ты не сердись. Я понимаю, что я тебе обуза. Мариночка мне тоже говорила: мама, не переживай, я всё устрою.
— Устроила, — вырвалось у меня. — Уехала к морю.
Тётя Татьяна опустила взгляд.
— Знаю.
— Что знаете?
— Что она на море. Она ещё в прошлом году мечтала. Всё говорила: накоплю немного, мама, и поеду. А когда всё это началось, испугалась, что уже не получится уехать. А теперь, значит, получилось.
Я стояла посреди кухни и не могла подобрать ни одного нормального слова.
— Она вернётся, — тихо сказала тётя Татьяна. — Ты только потерпи.
Я налила ей чай и сделала простой бутерброд с маслом. Она ела медленно, осторожно, словно каждое движение давалось с трудом. Крошки сыпались на клеёнку, и она собирала их пальцем, будто боялась оставить после себя беспорядок.
Я ушла к себе в комнату и там впервые за два месяца расплакалась. Без звука, уткнувшись лицом в сложенные руки, чтобы тётя Татьяна не услышала. Плакала недолго, минут пять, но так, будто внутри наконец прорвало плотину. Потом поднялась, умылась ледяной водой и пошла посмотреть, как она себя чувствует.
Тёте Татьяне стало хуже.
Я сразу набрала врача. Скорая приехала минут через двадцать: молодой фельдшер в очках и женщина постарше, с аккуратно заколотыми седыми волосами. Они сделали всё необходимое, сняли показатели, переглянулись и посоветовали не тянуть со стационаром, потому что ей нужен серьёзный присмотр.
Я кивала, хотя внутри всё сжималось. Отвезти её в больницу означало признать: я не справилась. А к этому я пока не была готова.
После процедур тётя Татьяна лежала совсем тихая, неподвижная и бледная.
