…но не произносят вслух. Сидят и выжидают.
— А если я сама ему всё открою? — Ирина смотрела на Андрея Михайловича прямо, не моргая.
Он устало повёл губами, будто улыбнулся через силу.
— Знаешь, как по-разному люди на такое реагируют? Я в медицине тридцать лет, всякого насмотрелся. Одному скажешь — и он будто воздух из себя выпускает: ляжет лицом к стене и начнёт ждать конца. А другой, наоборот, поднимется, соберёт сумку и поедет к морю, потому что решит: если уж так, надо успеть пожить. Тут нет правильного ответа, Ирина. Это твой муж. Твоя семья. И решать тебе.
— Сколько? — еле слышно спросила она.
— Если поддерживать, лечить, беречь… месяцев шесть. Может, год, если всё сложится удачно. Он крепкий, организм сильный. Может вытянуть дольше.
Назад Ирина пошла пешком. Автобус она видела, но даже руки не подняла. Дошла до лавочки возле амбулатории, где обычно ждали рейс, опустилась на неё и так и осталась сидеть, не в силах подняться.
«Шесть месяцев. Год».
Ей было сорок семь. Артёму — сорок девять. Двадцать семь лет вместе: один двор, одна крыша над головой, один сын, одна жизнь, в которой всё давно стало общим.
Она просидела там до темноты. Потом медленно встала, стряхнула с пальто пыль и пошла через село домой, мимо окон, где у чужих людей горел тёплый вечерний свет.
У их дома тоже светилось окно. Артём работал в мастерской: поскрипывал верстак, негромко постукивал молоток. Нужно было только открыть калитку, войти и сказать: «Артём, дела плохие…» И сразу началось бы другое: больницы, капельницы, тяжёлые разговоры, непонятные термины, чужие лица в белых халатах. Полгода — на страх, боль и медленные прощания.
А ведь можно было иначе.
Ирина долго стояла у калитки, слушая ровный стук молотка. Решение пришло не сразу. В ту ночь она плакала в ванной, пустив воду из крана, чтобы муж не услышал ни одного всхлипа. Плакала — и всё решала, решала.
К утру она уже знала: он будет жить. Не доживать отмеренные месяцы, не считать дни до конца, а именно жить. А уж как это устроить — она придумает.
Поначалу выходило неловко.
Она старалась слишком заметно: готовила самое вкусное, вытаскивала на стол всё лучшее, по десять раз спрашивала, чего ему хочется, ночами не спала и смотрела на него в темноте, боясь даже моргнуть.
На третий день Артём не выдержал:
— Ир, ты чего такая? Сама, часом, не заболела?
— Наоборот, — ответила она. — Выздоровела.
— Это как понимать?
— Да так. Отлюбилась, наверное. Теперь жить начну.
Он рассмеялся, и Ирина впервые за всю эту неделю смогла вдохнуть спокойно, полной грудью.
Потом она вспомнила о том, о чём следовало напомнить ему ещё лет пять назад, — о лодке.
— Артём, — сказала она за ужином, будто между прочим. — У тебя же в столярке доски лежат. Кедровые.
Он поднял глаза:
— Какие ещё доски?
— На лодку. Дедову. Они там столько лет сохли, что, наверное, уже звенят, если постучать. — Ирина махнула рукой. — Делай лодку.
Артём положил ложку на край тарелки.
— Лодку? Ты чего это выдумала?
— Ничего я не выдумала. Строй. Времени у тебя полно. А я тебе обед в мастерскую носить буду, как на настоящую работу.
— Ну ты даёшь… — Он почесал затылок. — А если руки уже не те?
— Руки станут «не те» только тогда, когда ты сам это признаешь. А пока не признал — значит, те самые.
И он снова засмеялся. Не коротко, не для вида, а по-настоящему — щурясь, как в молодости, когда у него от смеха глаза становились узкими щёлками.
С того дня всё в их доме незаметно переменилось.
Артём уходил в столярку с утра, и свет там горел почти до ночи. Ирина приносила ему обеды в эмалированном бидончике. Он подбирал доски, строгал их, распаривал кедр, выгибал борта по шаблону и, увлёкшись, рассказывал, как когда-то делал его дед:
— Он, понимаешь, одним фуганком мог борт вывести так, что глаз не оторвёшь. Стружка летела тонкая, лёгкая, будто перо…
По вечерам они садились пить чай. Ирина сама заводила разговоры — о молодости, о свадьбе, о том, как он решался сделать ей предложение и три месяца ходил вокруг да около. Сначала Артём смущался, отмахивался, потом втянулся и стал вспоминать охотно. Ирина вдруг узнавала о нём то, чего не знала за двадцать семь лет: про первую получку, про драку на танцах — и вовсе не из-за неё, — про то, как он, двадцатилетний, однажды плакал в казарме от тоски по дому.
— Почему ты раньше об этом молчал? — удивлялась она. — Двадцать семь лет рядом прожили, а я и не знала.
— Так ты не спрашивала.
— Выходит, — усмехнулась Ирина, — мы всю жизнь рядом ходили, а будто мимо друг друга.
— Ничего, — сказал Артём. — Теперь наверстаем.
Село заговорило.
— Видали? Артём-то как посвежел!
— Это Ирина его травами поставила. Она же при медицине, лучше знает.
— Говорят, желудком маялся, а она его выходила — будто рукой сняло.
К Артёму во двор начали захаживать мужики — посмотреть, как рождается лодка. Он показывал им детали, объяснял, где будет киль, где станут шпангоуты, как пойдёт обшивка, и каждый раз говорил об этом так уверенно, будто впереди у него было целое море времени.
