— К маю, небось, уже и на воду поставим? — спрашивали они.
Ирина стояла на пороге, прислушивалась к этим мужским голосам, и у неё то сладко сжималось сердце, то вдруг проваливалось куда-то вниз. Потому что Артём произносил это «к маю» так спокойно и твёрдо, словно до мая ещё целая вечность. А для неё этот месяц уже стоял совсем рядом — почти на самом краю.
Максим звонил по воскресеньям. И как-то раз, смеясь в трубку, выпалил:
— Мам, вы там что, свадьбу заново играете? Отец мне фотографии прислал: вы на пруду, на коньках! Вы в своём уме? Человеку пятьдесят, а он носится, будто первокурсник!
— А что такого? — засмеялась в ответ Ирина. — У нас, Максим, медовый месяц. Просто задержались на двадцать семь лет, вот теперь и наверстываем.
— Ну даёте, — протянул сын. — Шутки шутками, а мне это по душе. Папа раньше какой-то потухший был. А сейчас прямо светится. Вы там, что ли, снова в любовь решили поиграть под старость?
— В любовь, — тихо сказала Ирина.
Артём сидел напротив и по её глазам понял: ещё секунда — и она не выдержит. Тогда он нарочно громко крикнул:
— Максим! Скажи матери, пусть наконец бинт мне нормально намотает, а то всё жалеет!
Разговор сразу свернул в другое русло: заговорили о колене, о хозяйстве, о покосившемся заборе, о каких-то мелких делах, за которые всегда можно было зацепиться, когда главное становилось слишком близко.
После звонка Артём долго смотрел на жену, потом произнёс негромко:
— Значит, медовый месяц?
— Значит, медовый, — ответила она.
— Тогда объясни мне, — он не отвёл глаз, — зачем ты по ночам воду в кране открываешь?
У Ирины внутри всё похолодело.
— Что? — едва слышно спросила она.
— Я слышу, — сказал он. — Сидишь там и плачешь. Думаешь, вода заглушит? — Он протянул через стол свою широкую руку и накрыл её пальцы. — Сначала я не понимал. А теперь понимаю.
Они замолчали. Долго молчали — будто целых пять минут, а может, и больше. За окном ворочался ветер, старая лампа пахла копотью, на стене упрямо отстукивали часы.
— Артём… — начала Ирина.
— Не сейчас, — мягко перебил он. — Поставь ещё чайник. Поговорим потом. У нас, считай, год впереди. Не один же вечер.
И тогда она впервые за все эти месяцы расплакалась при нём. Не сдержанно, не в раковину под шум воды, а по-настоящему — громко, беспомощно, как плачут дети, когда уже нет сил притворяться. Артём обнял её, прижал большой загрубевшей ладонью к себе и бормотал:
— Ну ты чего, Ирина… Ну чего ты, родная. Смотри, какая лодка у нас получается. Только выйдет она не из одного дерева. Из нас двоих выйдет. А это, по-моему, даже лучше.
Через неделю они сели за кухонный стол уже не просто пить чай, а говорить начистоту.
— Рассказывай, — сказал Артём. — Что врач сказал?
Ирина рассказала всё. Про диагноз, про стадию, про отпущенные сроки, про то, как он приехал домой якобы с больным желудком.
— Я всё знала, — призналась она. — С самого дня, как ты вернулся. И молчала.
— Понял я, что молчала, — Артём криво усмехнулся. — Ещё с зимы ждал, когда тебя прорвёт. Думал, ты меня раньше выдашь. А ты выдержала.
— Я боялась, — Ирина смотрела не на него, а в потемневшую столешницу. — Думала: скажу — и всё развалится. Мы сядем у кровати и будем ждать, плакать, считать дни. А я не хотела так. Я хотела, чтобы ты жил. Понимаешь? Не доживал, а именно жил.
Артём долго не отвечал. Потом выдохнул тяжело, устало, будто сразу постарел на несколько лет.
— А я-то, дурак, всё голову ломал: с чего это моя Ирина вдруг будто расцвела? Решил, что ты нутром почувствовала — я вроде на поправку пошёл. — Он невесело усмехнулся. — А ты мне, оказывается, целый медовый год устроила. Спасибо тебе. Лучше прожить вот так год, чем месяц в больничных стенах, дрожа от страха.
— Ты не боишься? — спросила она.
— Сейчас — нет, — сказал он. — Раньше, может, и боялся, только сам не знал чего. А теперь легче. Потому что всё, что было, было по-настоящему. Не в мыслях, не в ожидании беды, а в жизни.
Они протянули друг другу руки через стол и просто сидели так, держась ладонями, будто в день свадьбы.
К маю лодка была закончена.
Артём вытащил её во двор не один — помогали соседи, подхватили на плечи, осторожно вынесли и опустили на молодую светлую траву. Лодка вышла ладная: вытянутая, тёплого древесного оттенка, с крепкими прорезиненными бортами. На носу красовалась резная птица — её Артём выстругал сам, вечерами, когда руки ещё слушались.
— У деда, может, и не хуже получалось, — сказал он, проводя ладонью по гладкому борту. — Только моя мне роднее. Я её по своей душе делал.
На воду лодку спустили уже в июне. Поглядеть на это пришло почти полсела. Артём первым устроился на корме, махнул Ирине:
— Ирина! Забирайся! Поплывём!
И они поплыли. Только вдвоём. Он грёб уже не так уверенно, как прежде: руки слабели, дыхание сбивалось, болезнь брала своё. Но всё равно грёб. Ирина сидела впереди, у носа, и не отрывала от него взгляда. Река лежала широкая, тихая, вечерний свет разливался по воде золотом.
— Красиво у нас здесь, Ирина, — сказал Артём, медленно оглядывая берег.
