Алексей стоял у раковины и намывал тарелки.
Наталья замерла на пороге кухни, держа в руке магазинный пакет, и несколько секунд молча смотрела ему в спину. За тридцать один год совместной жизни он подходил к мойке ровно трижды. Первый раз — когда нечаянно расколотил мамин свадебный сервиз. Второй — после того, как умудрился потерять её обручальное кольцо в снегу. Третий — когда явился с корпоратива в два ночи, и от него тянуло незнакомыми женскими духами.
— Наталья, ты помнишь, как мы в девяносто шестом в Одессу ездили? — вдруг спросил он.
— Помню. Ты тогда так сгорел на солнце, что водитель не хотел пускать тебя в автобус.
— Я был красный, как варёный рак! А ты мне спину кефиром мазала.
— Сметаной.
— Ну да, сметаной. Хорошее было время, Наталья.
Она поставила пакет на табурет и начала доставать покупки: молоко, творог, лук. Спорить было не о чем: тридцать лет назад действительно бывало хорошо.
— Я эклеры взял, — сообщил Алексей. — В АТБ. Твои любимые.
Наталья перевела взгляд на коробку. Двенадцать лет она сама пекла эклеры. По триста штук к выпускным, по расписанию, с отдельной строкой в производственном графике. И все эти двенадцать лет не съела ни одного, потому что человек, который с восьми утра варит крем, к вечеру уже не способен даже смотреть в его сторону. Алексей этого так и не запомнил.
— Спасибо, — сказала она. — Садись уже, чего застыл.
— Нет, ты присядь.
— Я и стоя нормально.
— Наталья. Сядь, пожалуйста.
Она опустилась на стул. Тот жалобно скрипнул — скрипел ещё с двухтысячного, и Алексей каждый год обещал его подтянуть.
— Ты помнишь, о чём мы договорились в день росписи?
— Что мусор будешь выносить ты?
— Я серьёзно.
Он вытер мокрые руки о вафельное полотенце — то самое, которым она обычно брала горячие противни, — и устроился напротив.
— Мы тогда пообещали друг другу не лгать. Совсем. Ты сказала, что враньё — это самое последнее дело. А я ответил: значит, никогда не будем. Что бы ни произошло.
Она помнила. Ей было двадцать пять. Платье перешивали из маминого. Они стояли в коридоре РАГСа, а перед ними расписывалась пара, где невеста плакала навзрыд.
— Помню.
— Вот. Я мог бы промолчать. Мужики годами молчат, и живут как ни в чём не бывало. Я мог бы и дальше всё скрывать, ты бы ничего не узнала. Но у нас с тобой был уговор.
— Алексей, ты говоришь так, будто пришёл за почётной грамотой.
Он поморщился. Так бывало всегда, когда его сбивали с заранее подготовленного текста.
— Дай мне договорить. У меня есть сын. Ему четыре года.
На кухне капал кран. Уже третий месяц. Надо было всего лишь заменить прокладку, но Наталья всё откладывала: в цеху барахлила расстойка, и до крана никак не доходили руки.
Она сидела неподвижно, даже не моргая. Смотрела не в глаза, а на его подбородок, на маленький белёсый шрам — он рассёк кожу о турник ещё до армии. Внутри стало пусто, но эта пустота почему-то оглушала.
— Наталья? Ты чего молчишь? Наталья!
— Я слышу.
— Дыши.
— Я дышу.
Голос у неё получился ровный, почти служебный. Именно таким тоном она отвечала клиентам, которые в одиннадцать вечера писали: «А можно завтра к восьми утра торт на три яруса?»
— Его Егором зовут, — быстро добавил Алексей. — Хороший мальчишка, Наталья. Он ни в чём не виноват.
— Не виноват.
— И я сразу хочу сказать, чтобы ты себе лишнего не накручивала. — Он подался к ней и накрыл её руку своей ладонью. Ладонь была тёплая, влажная после посуды. — Я тебя не бросаю. Слышишь? Я никуда не собираюсь уходить. Мы с тобой тридцать один год прожили. Всё у нас останется как было.
Наталья посмотрела на его руку, лежащую поверх её пальцев.
— Как было — это как именно?
— Ну как… Живём дальше. Ты в цеху, я на работе. По субботам ездим на дачу. Летом ты хотела в Тернополь — поедем.
— А Егор?
— Его я буду навещать. Два раза в неделю. Может, три. Я же не могу отказаться от ребёнка, ты меня знаешь.
Именно это «ты меня знаешь» она потом вспоминала чаще всего. Сказал он его абсолютно искренне.
— То есть мне предлагается просто жить с этим.
— А что такого? Наталья, ну правда, что меняется? Ничего ведь не меняется. Просто теперь ты в курсе. Знать всегда лучше, чем не знать.
Кран капнул четыре раза подряд.
Двенадцать лет назад Наталью сократили из заводской столовой: помещение отдали частной фирме с красивой вывеской, а вместо поваров туда завезли фольгированные лотки с готовой едой. Ей тогда было сорок четыре. Полина училась на втором курсе, Даниил ходил в девятый класс. Алексей сказал: «Посидишь дома, я справлюсь». Он не справился. Через три месяца она начала печь на заказ прямо на своей кухне, в старой духовке, которая жарила только с одной стороны. Сначала сделала торт соседке на юбилей, потом — соседкиной свахе, потом заказы пошли один за другим.
Спустя четыре года она сняла подвал на улице Сагайдачного, дом двенадцать. Оформила ФОП. Взяла кредит на 280 000 грн — на печь и тестомес — и выплачивала его три года. Однажды в феврале она восемь дней подряд ела одну гречку, потому что платёж по кредиту совпал с арендой. Алексей в это время говорил гостям: «Наталья у меня тортиками занимается».
Теперь у неё работали Вера Павловна и Кристина. Был договор с двумя кофейнями, страница в Instagram на четыре тысячи подписчиков и очередь на новогодние заказы уже с сентября. И ещё был вклад — 1 280 000 грн. Она откладывала шесть лет, начиная с того дня, когда закрыла кредит. Это была не скупость. Это был тот самый февраль с гречкой.
О вкладе Алексей знал. Даже одобрял: мол, умница, копи, старость не за горами.
— Так вот, — произнёс он и достал телефон. — Я тут всё прикинул. Чтобы по-честному.
— Ты прикинул.
— Конечно. Я не хочу, чтобы потом начались претензии.
Он открыл заметки. У Алексея в телефоне в заметках никогда ничего не водилось, кроме диаметров труб. Теперь там был набран длинный текст. С абзацами.
— Смотри, — начал он. — Вклад — 1 280 000 грн. Он накоплен в браке, значит, по закону половина моя. Это 640 000 грн. Оборудование для цеха ты тоже покупала, когда мы уже были женаты, там примерно на 800 000 грн с лишним, значит, моя часть — около 400 000 грн. Машину не трогаем, она старая. А вот дача, которая досталась тебе от матери, — это отдельный вопрос.
