— У тебя нет такого права, — выдавил Алексей. Голос у него сорвался, стал почти писклявым.
— Есть. Второй пункт тридцать девятой статьи. — Наталья подвинула к нему визитку. — Позвони, юрист тебе всё разъяснит. Хочешь судиться — пожалуйста, я не возражаю. Только в суде это придётся произносить вслух: и про Ирину, и про Егора, и про то, как ты четыре года уверял женщину, что твоя жена вот-вот умрёт.
Он вздрогнул, будто его ударило током.
— Она тебе звонила?
— Да. Просила прощения. — Наталья на несколько секунд замолчала. — Алексей, раз уж мы теперь всё считаем честно, ответь и ты честно. Тебе самому ни разу не стало жутко? Ты ведь меня живьём похоронил. А потом возвращался домой и спокойно просил добавку к ужину.
Алексей раскрыл рот, но так ничего и не сказал.
— У меня давление, — наконец пробормотал он.
— Измерь. Тонометр лежит в тумбочке. Кстати, тумбочку тоже можешь забрать, мне она без надобности.
Куртку в тот вечер он так и оставил.
Развод оформили через РАЦС: несовершеннолетних общих детей у них не было, оба дали согласие, оставалось только переждать положенный месяц. Раздел имущества закрепили у нотариуса. Виктория Сергеевна сразу сказала, что тащить дело в суд бессмысленно: Алексей сам не захочет, чтобы все подробности зачитывали при посторонних. И она оказалась права — не захотел.
По соглашению вклад и всё оборудование оставались Наталье. Его часть засчитывалась в счёт тех денег, которые он уже вынес из семьи. Двухкомнатную квартиру оценили в один миллион семьсот шестьдесят тысяч грн. Половину Наталья выкупала у него с рассрочкой на два года. После всех взаимных зачётов осталось пятьсот тридцать семь тысяч двести грн — если считать его любимым способом, выходило почти семьсот сорок грн в день.
Полина возмущалась: мать, по её мнению, поступила слишком мягко.
— Полин, — устало ответила Наталья, — я хочу засыпать в своей спальне, а не в какой-нибудь чужой однушке за Днепром. За это можно заплатить любые деньги.
Вера Павловна испекла для неё торт. Впервые за двенадцать лет кто-то испёк торт именно Наталье. Он получился кривоватым, крем сползал набок, коржи были неровные. Наталья отрезала себе большой кусок и съела его прямо в цеху, стоя, в рабочем фартуке.
— Ну что? — с тревогой спросила Вера Павловна.
— Слишком сладкий.
— Ох, я так и думала…
— Вера Павловна. Отрежьте ещё.
В сентябре Ирина позвонила снова.
— Я звоню не как женщина женщине, — сказала она глухо. — А просто по-человечески. Я его выгнала.
— Понятно.
— Он заявил, что денег у него теперь не будет. Сказал, будто вы его обобрали. — В трубке повисла пауза. — А потом добавил: ничего, мол, года три потерпим, а дальше она всё равно… Ну, вы поняли. Он и мне продолжал про вас то же самое говорить. Уже после того, как узнал, что я всё знаю.
Наталья стояла посреди кухни, сжимая телефон.
— Спасибо, что сказали.
— Он сейчас у матери. В Каневе, в двухкомнатной квартире. Ей восемьдесят один.
Восемьдесят один. Наталья тридцать лет по субботам возила эту женщину в поликлинику, таскала ей с дачи мешки с картошкой, покупала лекарства без напоминаний. Теперь свекровь звонила через день и плакала в трубку.
Даниил приехал в конце сентября. Без звонка, без предупреждения, с пакетом в руке.
— Я тут… хлеб купил. И конфеты. Те, которые ты любишь.
Конфеты были ореховые. Наталья с юности не ела орехи.
— Спасибо, сынок. Заходи.
Они почти час пили чай и за всё это время ни разу не произнесли слово «отец». Даниил рассказывал о работе, осторожно спрашивал, не нужно ли что-нибудь подкрутить или прибить. Потом починил дверцу антресоли: та с прошлой осени висела на одной петле.
Уже у выхода он остановился, уставился в пол.
— Мам, я тогда по телефону… Я не то сказал.
— Я знаю.
— Он мне говорил, что ты денег пожалела. А потом я с Полиной поговорил и…
— Дань. Хватит. Иди, а то маршрутку пропустишь.
Он обнял её так крепко, что у неё хрустнуло плечо. Про Егора они тоже не заговорили. На заставке его телефона Наталья успела заметить двоих: взрослого и маленького. Она промолчала.
Алексей объявился в ноябре. Позвонил в дверь в десять вечера. На площадке стоял с клетчатой сумкой — той самой, с которой они когда-то ездили в Одессу. Сгорбленный, потускневший. Пуховик сидел на нём плохо, явно не его размера; скорее всего, покупала мать.
— Наталья… можно я войду?
— Говори здесь.
Он переминался с ноги на ногу.
— Я тест сделал. ДНК. Мужики на работе сказали, что надо было сразу проверять. Она же до меня с Игорем из снабжения два года… ну, ты понимаешь. Результат будет через десять дней.
Наталья не ответила.
— Если окажется, что он не мой, — торопливо продолжил Алексей, — тогда выходит, я вообще зря всё это… Понимаешь? Меня просто развели. Я, если по справедливости, тоже пострадавший. И тогда мы могли бы… ну… попробовать заново. Люди ведь прощают. Тридцать один год всё-таки.
Она смотрела на него и думала о совершенно постороннем. Завтра нужно забрать заказ на пятнадцать капкейков. В субботу Мария останется ночевать, надо будет застелить кровать в маленькой комнате. А эту клетчатую сумку она ещё в две тысячи третьем хотела выбросить, но Алексей тогда не разрешил: «Нормальная сумка, ещё послужит».
— А если он твой?
Алексей отвёл взгляд.
— Ну… тогда буду платить. Алименты назначат, куда я денусь.
— Алексей.
— Что?
— Ты сейчас стоишь у моей двери в десять вечера и рассказываешь мне, как сильно надеешься, что четырёхлетний ребёнок окажется не твоим.
Он молчал.
— Иди домой. И матери позвони, она переживает.
Наталья закрыла дверь и ещё долго стояла в тёмном коридоре, прислушиваясь к его шагам. Он спускался медленно, останавливался между этажами. Там у него всегда начиналась одышка.
Результат должен был прийти двадцать первого.
Двадцать первого Наталья с утра была в работе: сто восемьдесят эклеров для кофейни на Свободе, три «Наполеона» и детский бисквит с динозаврами. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз.
В восемь вечера, когда она домывала стол, он завибрировал. Раз. Потом второй. Третий. Потом ещё несколько раз подряд.
Вера Павловна подняла на неё глаза.
Наталья вытерла руки о фартук, взяла телефон, посмотрела на экран и снова положила его лицом вниз.
— Наталья, ты чего? Смотреть не будешь?
— Завтра посмотрю. — Она убрала телефон в карман фартука. — Сливки в холодильник поставили?
— Поставила.
— Тогда выключайте свет. По домам пора.
