Я несколько секунд слушала этот непрерывный звонок, чувствуя, как напряжение поднимается к горлу.
— Наталья Павловна, Дмитрия сейчас нет, — произнесла я, не открывая, прямо через дверь.
— Ничего страшного, — отозвалась она. — Я зайду и подожду его внутри.
— Нет, — сказала я твёрдо.
За дверью вдруг стало тихо. Слишком тихо.
А затем дверная ручка медленно пошла вниз.
У меня будто ледяная волна прошла по спине. После той истории с защёлкой этот звук уже невозможно было воспринимать спокойно.
— Что вы делаете? — спросила я, сама не узнавая свой голос.
— Открывай, Алина, — раздражённо сказала свекровь. — Я к своему сыну приехала.
— Нас никто не предупреждал.
— Мне не нужно разрешение, чтобы приехать к родному ребёнку.
— В нашу квартиру — нужно.
После этих слов она замолчала. Я отошла от двери и больше не стала отвечать, хотя Наталья Павловна ещё несколько раз нажимала на звонок, будто надеялась продавить меня одним только упрямством.
Дмитрий вернулся примерно через двадцать пять минут. Я услышала его шаги, потом голоса на площадке, но дверь всё равно не открыла.
Сначала Наталья Павловна говорила резко и громко. Она объясняла, что приехала на несколько дней, потому что сын теперь, видите ли, не считает нужным появляться у родителей. Потом снова прозвучало уже знакомое обвинение — что это я настроила его против неё.
Дмитрий отвечал спокойно, почти вполголоса.
— Алина тут ни при чём. Это я попросил тебя уехать.
— Ты правда выставишь собственную мать за дверь? С чемоданами?
— Мам, ты приехала без приглашения после всего, что случилось неделю назад. Чего ты ждала?
На несколько мгновений за дверью наступила полная тишина.
А потом Наталья Павловна расплакалась.
Когда Дмитрий наконец вошёл в квартиру, он выглядел так, словно за эти двадцать минут успел постареть на несколько лет. Лицо было серым, усталым, взгляд — пустым.
— Она уехала? — тихо спросила я.
Он молча кивнул и опустился на пуфик в прихожей, даже не разувшись до конца.
— Такси вызвал, — сказал он спустя паузу.
Я присела рядом.
— Ты как?
Дмитрий провёл ладонями по лицу и долго молчал, подбирая слова.
— Хуже всего то, что я снова чувствую себя виноватым, — наконец произнёс он. — Умом понимаю: она сама приехала, сама всё устроила, сама довела до этой сцены. Но внутри всё равно ощущение, будто я оставил мать на лестничной площадке одну.
И вот тогда многое стало для меня яснее. Дмитрий прекрасно видел, что поведение его матери нельзя назвать нормальным. Он не закрывал на это глаза и не считал её поступки безобидными. Просто каждый раз, когда он пытался провести границу и сказать ей «нет», Наталья Павловна умела повернуть всё так, что виноватым оказывался именно он.
После той субботы она больше месяца нам не звонила. Зато начали звонить другие.
Сестра Дмитрия говорила, что «мама не вечная» и что нельзя быть такими жестокими. Тётя Ирина предлагала собраться всем вместе и «по-человечески всё обсудить». Даже дядя Владимир, который за праздничным столом вроде бы поддерживал нас, через пару недель осторожно заметил, что Дмитрий мог бы сделать первый шаг и позвонить матери.
Но он не позвонил.
А та самая ночная сорочка, как ни странно, осталась у нас. В той суете мы вместе с остальными вещами забросили пакет в машину, а нашли его уже дома.
Как-то раз я достала её из шкафа и собиралась просто выбросить.
— Не надо, — остановил меня Дмитрий.
— Зачем она нам? — удивилась я.
Он забрал пакет, снова положил его на верхнюю полку и с кривой усмешкой сказал:
— Пусть лежит. Если вдруг я когда-нибудь начну сомневаться и решу, что мы тогда поступили слишком жёстко, посмотрю на неё и вспомню, с чего всё началось.
С тех пор прошло уже несколько месяцев. Отношения Дмитрия с матерью прежними так и не стали. Иногда мне кажется, что он скучает по тому, как было раньше, хотя вслух он этого никогда не признаёт.
Но одно изменилось окончательно.
Теперь, когда кто-то из родни снова вздыхает и говорит: «Дмитрий, ну она же твоя мать», он больше не начинает оправдываться, спорить или что-то доказывать.
Он отвечает ровно и спокойно:
— Именно поэтому я слишком долго позволял ей то, чего не позволил бы ни одному чужому человеку.
