— А что, у меня уже не может быть друзей?
— Дружба — это когда тебя записывают четвёртой женой?
Повисла тишина. Наталья не испугалась. В её лице было не раскаяние, а досада — словно я выдернул у неё из рук вещь, которую она считала своей. Вины там не было. Было только раздражение от того, что всё вскрылось раньше времени.
— Да, — сказала она наконец. — Я уезжаю к нему. Он предприниматель. У него дом в Марселе, машина, свой ресторан. Дмитрий, только не надо так смотреть. Ты ведь сам говорил: дверь открыта.
— Полине скажи сама. Хотя бы ей.
— Зачем? — Наталья пожала плечом. — Она всё равно тебя любит сильнее.
Я открыл шкаф, достал её чемодан и поставил в прихожей.
— Собирай вещи. Утром уходишь.
— Ты меня выставляешь?
— Нет. Решение приняла ты. Я просто не собираюсь тебя удерживать.
Она долго смотрела на меня. Я видел: ждёт. Скандала, крика, просьбы остаться — хоть чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Но я молчал. Не просил. Не повышал голос. И это спокойствие она, кажется, приняла за холодность.
— Хорошо, — сказала Наталья. — Завтра так завтра.
Утро выдалось ноябрьское, глухое. Стекло на кухне затянуло мутной серостью, за окном не было видно даже Тетерева — только влажная пелена. Я поднялся в шесть. Натальи рядом не оказалось: она ночевала на диване. Чемодан уже стоял у двери.
Я поставил вариться манную кашу. Без комков — этому я научился ещё тогда, когда Полине было три. С тех пор рука помнит сама: молоко, крупа тонкой струйкой, щепотка соли, немного сахара. Мешать медленно, по кругу, на слабом огне. Полина ест. Я ем. Наталья обычно не притрагивалась.
Полина вышла сонная, в пижаме, с растрёпанными волосами. В руках — футляр со скрипкой. Она таскала его за собой повсюду, как другие дети носят плюшевого зверя. Поставила футляр к стене и села за стол.
— Доброе утро.
— Доброе, Полин. Каша уже готова.
Она взяла ложку и начала есть. Тут из комнаты появилась Наталья — одетая, с макияжем, с аккуратно уложенными волосами. Она прошла мимо стола, и Полина подняла на неё глаза.
— Мам, ты правда уезжаешь?
Наталья задержалась на месте. На мгновение.
— Да, Полечка. Мама едет во Францию.
— Надолго?
— Навсегда.
Полина молчала. Не заплакала. Ей было десять, и она уже умела сдерживать слёзы, когда больно. Вот это пугало меня сильнее любого рыдания.
— А звонить ты мне будешь?
— Конечно, солнышко.
Наталья при этом не смотрела ей в глаза. Она наклонялась над чемоданом, перекладывала вещи, застёгивала карманы, проверяла молнии.
Полина взяла скрипку и вышла в прихожую. Потом подошла ко мне. Я стоял возле плиты, а каша в кастрюле уже начинала остывать.
— Пап, я с тобой останусь. Только ты тоже никуда не уходи, ладно?
Я посмотрел на неё: маленькая, в тапочках, с торчащими во все стороны волосами, с футляром в руках. А глаза — серьёзные, взрослые. Таких глаз у ребёнка в десять лет быть не должно.
— Я никуда не исчезну, Полин. Садись, ешь.
Она вернулась к столу. Ложку взяла, но есть не стала. Просто держала её над тарелкой. Над кашей поднимался тонкий пар.
Наталья вышла уже с чемоданом. Синим, потёртым, с молнией крест-накрест. У самой двери она остановилась. И я понял: она смотрит не на меня. На Полину. На тарелку с кашей. На кухонное полотенце с подсолнухами. Наталья раскрыла рот, будто собиралась что-то сказать. Потом закрыла. Снова раскрыла. И опять промолчала.
Потом отвернулась и вышла.
Дверь щёлкнула.
Полина положила ложку на стол.
— Папа.
— Что, Полин?
— Она даже не попрощалась.
Я сел рядом и обнял её. Полина не плакала. Только прижалась лбом к моему плечу. Плакал я. Тихо, так, чтобы она не заметила.
Первый день без Натальи начался странно: я проснулся и сразу понял, что диван пустой.
Я отвёл Полину в школу, потом поехал на работу. Анатолий увидел меня почти сразу.
— Дмитрий, ты чего такой серый?
— Не спал.
— Бессонница?
— Наталья ушла.
Он помолчал.
— Давно?
— Вчера.
— Куда?
— Во Францию. Четвёртой женой.
Анатолий больше ничего не спросил. Просто положил ладонь мне на плечо и крепко сжал.
Вечером я забрал Полину после уроков. Домой мы пошли пешком: школа была на улице Леси Украинки, квартира — недалеко от Вокзальной. Минут двадцать хода. Полина всю дорогу молчала.
Дома я жарил картошку. Лук сделал отдельно: Полина его не любит. Правда, если не видит, то ест спокойно, поэтому я порезал его почти в крошку и спрятал в картошке. Она сидела за столом, писала домашнее задание, потом вдруг спросила:
— Пап, а ты будешь скучать по маме?
— Нет, Полин. Она сама выбрала, как ей жить.
— А если она потом захочет обратно?
Я не нашёл, что ответить.
Полина поела, затем достала скрипку. Играла негромко. Не Моцарта — что-то своё, придуманное на ходу. Я мыл посуду и слушал. Мелодия была печальная, но не жалобная. Будто человек не плачет, а просто идёт дальше.
Сентябрь закончился, пришёл октябрь. Житомир в октябре бывает золотым: Замковая гора желтеет, Тетерев темнеет под низким небом, деревья вдоль набережной будто горят изнутри. Мы с Полиной поехали за грибами. Сели на автобус до Тетеревки — около двадцати шести километров от города. На Полине были резиновые сапоги, которые я купил на рынке: жёлтые, с утками. Она сама их выбрала. Сапоги с утками, небольшой рюкзак за плечами, корзина — у меня в руках.
В лесу пахло мхом, сырой корой и прелыми листьями. Попадались рыжики, подосиновики, кое-где белые. Полина бежала впереди, сапоги чавкали в мокрой земле, листья шуршали под ногами. Первый белый она нашла сама и закричала так, будто увидела настоящее чудо. Потому что ей было десять, и она действительно увидела чудо.
— Папа, смотри! Белый! Какой огромный!
— Срезай. Только не у самой земли, ножку оставь.
— Почему?
— Чтобы потом ещё вырос.
Она присела и стала резать осторожно, почти торжественно — так же аккуратно, как Елена Павловна учила её держать смычок. Потом подняла гриб и посмотрела на него, как на награду.
Полина положила белый в корзину, и мы пошли дальше. Лес шумел, ветер срывал листья и гнал их по тропинке. Она собирала рыжики, я — подосиновики. Мы почти не разговаривали, и это молчание было спокойным.
Назад ехали автобусом минут сорок. Полина уснула у меня на плече, корзина стояла у ног. Я смотрел в окно: окраины Житомира, гаражи, частные огороды, вдали — мокрые крыши и серое небо над Тетеревом. И вдруг подумал: вот мы едем домой с грибами. В корзине белые, рыжики, подосиновики. Полина спит. Вокруг тихо. И мне хорошо.
Дома я пожарил картошку с грибами. Лук снова отправился на отдельную сковородку. Полина помогала: мыла грибы, чистила, раскладывала на полотенце. Я резал.
Потом она играла мне Моцарта — тот самый небольшой отрывок, который разучивала уже который день. За окном шёл дождь, Тетерев был серым и тяжёлым. В квартире было чисто, тепло, пахло жареными грибами и луком.
— Пап, а на Новый год мы ёлку поставим?
— Конечно. Настоящую. Поедем на базар и сами выберем.
— А я сделаю для неё игрушки. Из бисера.
— Отличная идея.
— Ты мне поможешь?
