— Обязательно. Куплю тонкую проволоку и бисер. Какие цвета берём?
— Красный. Белый. И синий.
— Значит, так и сделаем.
Телефон всё не подавал признаков жизни. Наталья не звонила — ни на следующий день, ни спустя трое суток, ни через неделю. Полина тоже не задавала вопросов. А я сам эту тему не поднимал.
Бывало, просыпался среди ночи, часа в три, и долго лежал без сна, уставившись в темноту над собой. Не по Наталье тосковал — скорее по тому, что когда-то могло сложиться иначе. По словам, которые так и остались несказанными. Я ведь мог однажды сказать: «Наташ, я вижу, что тебе тяжело». Но промолчал. Мог предложить: «Поехали во Львов на выходные, ты же давно хотела». Не повёз. Мог просто сказать: «Ты красивая». И этого тоже не сказал.
Житомир к тому времени основательно засыпало снегом. Тетерев затянуло льдом, Замковая гора побелела, деревья стояли в серебристом инее. Я был в мастерской, когда в кармане завибрировал телефон. Номер на экране оказался незнакомым.
— Дмитрий? Это Вера. Подруга Натальи.
— Здравствуй, Вер.
— Я… в общем, понимаю, что вы сейчас не общаетесь. Но она мне написала. Плакала.
Я ничего не ответил. Под ногами лежали опилки, рядом стояла банка с лаком, за перегородкой визжала пила.
— Роман никакой не бизнесмен, — тихо продолжила Вера. — Он официант. Где-то в селе. У него три жены, живут все в одной квартире. Наталья просит денег на дорогу назад.
Я стоял с телефоном в руке. Пальцы были в древесной пыли.
— Дмитрий? Ты слышишь?
— Слышу. Вера, скажи мне только одно: сколько Полине было лет, когда Наталья в последний раз пришла на её выступление?
На том конце стало тихо. Я слышал лишь её дыхание. Потом Вера выдохнула:
— Не знаю, Дим. Я просто передаю тебе её просьбу.
— Понял. Спасибо. Дай номер карты.
— Сейчас продиктую.
Я записал цифры карандашом на клочке бумаги. Потом набрал уже не Наталью, а банк. Перевёл ровно столько, чтобы хватило на билет. Не из любви. Не потому, что всё простил. И не потому, что готов был принять её обратно. Просто однажды Полина могла спросить, что я сделал. И я хотел иметь возможность честно сказать: «Я помог ей вернуться». Не «простил». Не «забыл». Не «согласился». Только это — помог.
Вечером я, как обычно, забрал Полину после школы. Она выбежала во двор с рюкзаком за плечами, из-под шапки выбивались волосы.
— Папа, у меня пятёрка по украинскому!
— За что?
— За сочинение! Я написала про то, как мы за грибами ходили. Учительница сказала, что лучше всех в классе получилось!
— Умница. После ужина обязательно прочитаешь.
— А мама не звонила?
Я остановился. Полина подняла на меня глаза. Шапка съехала набок, лицо серьёзное, взрослое. Слишком взрослое для её возраста.
— Нет, Полин. Не звонила.
— Ну ладно, — сказала она и пожала плечами так, будто поставила точку. — Тогда я сегодня Моцарта доучу.
И пошла вперёд. Рюкзак подпрыгивал на спине, зимние сапожки глухо шлёпали по снегу. Она даже не обернулась.
Я ещё немного постоял на месте. Снег тихо опускался на город. Белели крыши, белела Замковая гора. И я подумал: вот так. Она спросила — и пошла дальше. Ей десять лет, а она держится. Иногда казалось, что крепче меня.
Наступил декабрь. Полина занялась ёлочными игрушками всерьёз. Бисер, тонкая проволока, красный, белый, синий — всё лежало вокруг неё на расстеленной газете. Она сидела прямо на полу в комнате, рядом валялись маленькие кусачки и недоделанные фигурки.
Я в это время варил ужин. Гречневый суп. Полина его обожала. Наталья терпеть не могла. Но Натальи здесь больше не было, поэтому я спокойно варил гречневый.
— Мы завтра поедем выбирать ёлку? — крикнула Полина из комнаты.
— Завтра. Съездим на базар.
— Живую?
— Самую настоящую.
— А высокую?
— В меру. Чтобы в комнате нормально встала.
— И чтобы макушка не загибалась. У Наташи Смирновой в прошлом году загнулась, она потом плакала.
На базаре пахло морозом, хвоей и мокрым снегом. Ёлки стояли рядами, прислонённые друг к другу. Полина ходила между ними внимательно, трогала ветки, заглядывала снизу, словно выбирала не дерево, а кого-то живого. Наконец нашла — невысокую, густую, ровную. Я понёс её на плече, а Полина шла рядом и держалась за ствол, будто помогала.
Дома мы поставили ёлку в ведро с песком — так когда-то делал мой отец. Полина развесила свои бисерные украшения: звёздочку, рыбку, снежинку. Я сгибал из проволоки маленькие крючки и подавал ей. На самую верхушку она велела прикрепить звезду — тоже из бисера. Делала её три дня.
— Правда красиво?
— Очень, Полин. Правда.
Новый год пришёл тихо и по-настоящему: живая ёлка, самодельные игрушки, запах хвои. Полина надела нарядное синее платье, которое мы купили в детском магазине на распродаже. Она выбрала его сама и сказала: «Синее, как Тетерев».
Потом она взяла скрипку и сыграла Вивальди — «Зиму», первую часть. Разучила сама, без Елены Павловны. Та сначала говорила: «Рано тебе, Полина, это сложная вещь». А Полина ответила: «Я попробую». И попробовала. И выучила. Елена Павловна после прослушивания долго молчала, а потом сказала только: «Молодец». Одно слово. Но какое.
Я сидел на кухонном стуле и слушал. На столе стоял оливье — я резал его с самого утра, рядом лежали мандарины, в ведёрке охлаждалось шампанское.
Полина закончила, опустила смычок и посмотрела на меня.
— Ну как?
— Хорошо. Очень хорошо.
— Во второй части я всё равно сфальшивила.
— Я не заметил.
— А я заметила.
Под ёлкой лежала коробка. Я ждал, когда она её увидит. Полина вдруг замерла, глаза у неё стали круглыми. Она аккуратно положила скрипку, подошла к ёлке, взяла подарок и потрясла. Коробка почти ничего не весила.
— Это не лыжи.
— Нет. Не лыжи.
Она сняла упаковку. Внутри был смычок. Настоящий, не ученический пластиковый. Я нашёл его в музыкальном магазине на Михайловской. Продавец тогда сказал: «Для ученицы, может, рановато. Хотя если слух хороший…» Я ответил: «У неё слух». Он только кивнул.
Полина долго молчала, держа смычок обеими руками. Потом подошла и обняла меня. Ничего не сказала — просто прижалась лбом к моему плечу и стояла так.
— Пользуйся, — сказал я. — Играй.
За окном сперва было тихо, а потом небо разорвал первый салют. Полина подбежала к окну, я встал рядом. Шёл снег, Тетерев внизу казался почти чёрным, старые холмы и крыши белели. В небе вспыхивали красные, золотые, зелёные огни. Они отражались в стекле, а вместе с ними отражалась Полина — маленькая, в синем платье.
— Папа, — вдруг спросила она, — мы счастливые?
Я посмотрел на неё, потом на ёлку, на скрипку, на снег за окном.
— Думаю, да, Полин. Думаю, мы счастливые.
— Я тоже так думаю.
На тумбочке мигнул экран телефона. Одно сообщение. Я взял его в руки.
Наталья: «Дмитрий, прости. Я хочу вернуться. Полине нужна мать».
Я перечитал несколько раз. Буквы казались слишком мелкими, экран — слишком ярким. «Прости». «Хочу вернуться». «Полине нужна мать». Я стоял с телефоном в ладони. За стеклом падал снег, грохотали салюты, Полина смотрела в окно. На столе лежал новый смычок, оливье всё ещё ждал нас на кухне.
Я погасил экран и отложил телефон.
Не сегодня.
Полина снова взяла скрипку. Заиграл Вивальди. В комнате пахло хвоей, мандаринами и праздником. Город шумел за окном.
Я стоял рядом и слушал. Снег всё падал и падал. И вдруг понял: вот она, моя жизнь. Не Милан, не Монако, не Марсель. А это. Скрипка. Снег. Оливье на столе. Новый смычок. Полина играет, а я здесь, рядом.
А Наталью я, наверное, прощу. Люди ошибаются. Все ошибаются. И Полине действительно нужна мама.
