— Это не грузите, — бросил Вадим, ткнув рукой в сторону новенького гриля. — За него я сам платил.
— Тогда забирай, — ответил я.
Он прищурился, будто проверял, не шучу ли я.
— А беседку мне тоже сносить?
— Если считаешь ее своей — разбирай.
Мама заметно дернулась.
— Беседку не трогай.
Я повернулся к ней.
— Пусть сам решает. Я больше не собираюсь оставлять здесь ничего, за что потом мне будут напоминать, будто я кому-то должен.
Вадим коротко хмыкнул.
— Ну и оставайся тут один, со своими мертвыми воспоминаниями.
Мама вдруг вскочила со стула.
— Вадим, хватит.
Он посмотрел на нее почти с искренним изумлением.
— А что не так? Разве я соврал?
— Я сказала: замолчи.
За весь этот день это был первый момент, когда она не стала его оправдывать. Правда, продлилось это совсем недолго.
Когда последнюю коробку затолкали в фургон, Вадим хлопнул дверцей, сел в машину и уехал, не удостоив меня даже кивком. Мама осталась стоять возле калитки.
— Ну что, доволен? — спросила она.
— Нет.
— Ты его опозорил.
— Он поставил твою подпись без твоего разрешения.
— Он же объяснил, для чего это было нужно.
— Мам, ты правда сейчас это говоришь?
Она защелкнула сумку и посмотрела на меня так, словно между нами пролегла не дорожка через участок, а глубокая пропасть.
— Можно было поступить по-другому.
— Как именно? Оставить ему здесь склад?
— Поговорить нормально, по-человечески.
— Я с утра только этим и занимался — разговаривал.
Мама устало покачала головой.
— Да подавись ты своей дачей.
После этого она не звонила мне почти три недели.
Я за это время успел вернуть машину, разыскал человека, которому продали папино кресло, и съездил к нему. Мужчина оказался вполне адекватным: выслушал меня и согласился отдать кресло обратно за прежние пять тысяч гривен.
А вот картину отыскать уже не получилось. Статуэтки тоже будто растворились. Позже выяснилось, что книги Вадим сдал в макулатуру вместе со стопками старых журналов.
Теплицы забрал дачник из соседнего поселка. Я поехал к нему, увидел во дворе знакомые металлические дуги и понял, что возвращать их уже нет никакого смысла. Одну теплицу он успел собрать заново.
— Мне сказали, что хозяева продают, — начал оправдываться он. — Я бы ни за что не взял, если бы знал…
— Вы здесь ни при чем, — остановил я его. — Оставьте себе.
Дом я перекрасил в прежний цвет не сразу. Грядки восстановил примерно на тех местах, где они были при отце. А там, где стояла вторая теплица, пока так и осталась пустая площадка.
Через три недели мама все-таки позвонила.
— Ну что, победил? — спросила она вместо приветствия.
— Если ты о Вадиме, то я с ним ни в чем не соревновался.
— Со стороны выглядит иначе.
— Мам, он воспользовался твоей подписью.
Она на несколько секунд замолчала.
— Я с ним поговорила.
— И что?
— Он сказал, что больше так не сделает.
Я посмотрел на папино кресло, которое снова стояло в комнате.
— Значит, вы остались вместе?
— Да.
— Это твой выбор.
— А на дачу я больше приезжать не буду.
— Это тоже твой выбор.
Она ждала, что я начну ее уговаривать. Это было слышно по паузе в трубке. Но я не стал.
С тех пор прошло уже несколько месяцев. Мама с Вадимом по-прежнему вместе, хотя адрес моего участка из его объявлений исчез.
Теперь на даче я справляюсь один. Иногда останавливаюсь у пустого места возле забора и думаю, что именно тогда потерял сильнее: старые вещи отца или прежнюю уверенность в том, что близким людям можно просто оставить ключи и не объяснять, где проходят границы.
Мама уверена, что я выбрал память о мертвых вместо ее счастья. А я считаю, что ее счастье не давало Вадиму права распоряжаться чужим домом.
А вы бы смогли простить матери такое разрешение любимому человеку — или после подобного забрали бы у нее ключи навсегда?
