Вернуть её сразу, как выяснилось, было невозможно.
— Там же письмо лежало, — тихо сказал Владимир. — Единственное отцовское письмо с фронта, которое вообще дошло до наших дней.
— Володя, я попробую разыскать покупателя. Аркадий обещал передать мне его контакты.
Он покачал головой.
— Вещи ты, может, и отыщешь. А как мне теперь жить с тем, что внук смотрел мне в глаза и прикидывал, как нажиться на моей памяти?
На следующий день Артём пришёл сам. Без телефона, без Дарьи и, кажется, впервые за всё это время без своей обычной самоуверенной усмешки.
— Дед, я правда не знал, что внутри письмо. Мне тот коллекционер сказал, что коробочка серебряная и её можно продать отдельно.
— Ты снова говоришь о стоимости предмета, — устало ответил Владимир. — А я спрашиваю совсем не про серебро.
Артём опустил глаза.
— Я не понимаю, что сейчас сказать. Наверное, любое слово будет звучать глупо.
— Тогда пока не говори. Начни возвращать.
Через знакомого отца своего приятеля Артём устроился на автомойку помощником по выходным. Первые заработанные деньги он принёс спустя две недели. Просто положил на стол конверт и ничего не сказал.
Но Дарья даже это восприняла как наше давление. Вечером она позвонила и возмущённо заявила, что сын приходит домой вымотанный, стал хуже заниматься и что мы «довели воспитание до какого-то абсурда».
— Он украл восемьдесят тысяч гривен и разрушил доверие, — сказала я. — Теперь несколько месяцев будет работать по выходным.
— Вы что, хотите, чтобы он расплачивался всю жизнь? Когда вам уже станет достаточно?
— Нет. Я хочу, чтобы он хотя бы несколько месяцев помнил, откуда появился этот долг.
Тогда Дарья поставила условие: либо мы закрываем эту тему и отдаём Артёму деньги с подработки на его личные расходы, либо она больше не позволит ему приезжать к нам.
Владимир слышал разговор по громкой связи. Он неожиданно протянул руку и попросил дать ему телефон.
— Дарья, если ты запретишь ему приезжать, это будет твой выбор, — произнёс он спокойно. — Но я не собираюсь покупать его привязанность тем, что отменю последствия его поступка.
— Пап, он же твой единственный внук. Неужели какие-то вещи для тебя важнее него?
— Именно потому, что он мой внук, я не хочу однажды увидеть, как он поступит так же с тобой.
Дарья бросила трубку.
А через неделю случилось то, чего она явно не ожидала: Артём приехал к нам сам, ничего не сказав матери. В руках у него был новый конверт и распечатка объявления.
Оказалось, он самостоятельно нашёл в интернете коллекционера из Полтавы, которому перепродали серебряную коробочку. Артём написал ему всю правду: что вещь была продана без разрешения, что внутри находилось семейное письмо, и что он хочет всё вернуть.
— Он согласен отдать её за ту же сумму, за которую купил, — сказал Артём. — Но у меня пока накопилась только половина.
— Почему ты не попросил у матери? — спросила я. — Она, наверное, дала бы.
Он помолчал, потом ответил:
— Потому что мама сказала забыть. А я не хочу, чтобы дед думал, будто мне всё равно.
Владимир долго смотрел на него. Очень долго. Потом просто кивнул.
Он не стал обнимать Артёма, не сказал, что всё простил, не сделал вид, будто ничего не произошло. Но впервые за месяц спросил:
— Чай будешь?
Серебряную коробочку мы смогли вернуть через три недели. Не вся коллекция собралась обратно: несколько монет исчезли неизвестно где, и прежнего доверия в доме тоже уже не было.
Дарья до сих пор уверена, что мы поступили слишком жёстко. Артём продолжает работать по выходным и теперь сам переводит часть заработанного деду, хотя Владимир ни разу этого не требовал.
А шкаф так и остался не заполненным до конца. Муж оставил одну полку пустой. Сказал, пусть она напоминает не о краже, а о том, какую цену иногда приходится платить за утраченное доверие.
Как вы считаете, шестнадцатилетнего в такой ситуации надо было простить сразу? Или прощение без реальных последствий становится почти разрешением повторить всё снова?
