Напротив, у ответчицы давно имеется собственное отдельное жильё: благоустроенная двухкомнатная квартира площадью пятьдесят четыре квадратных метра. Валентина Павловна числится её единственной владелицей и зарегистрирована там ещё с тысяча девятьсот восемьдесят второго года.
Виктор Сергеевич аккуратно положил перед судьёй свежую выписку из Государственного реестра вещных прав на недвижимое имущество. Ирина, услышав это, заметно побледнела и как-то сразу сникла, будто из неё выпустили воздух. Валентина Павловна, напротив, лишь зло сжала губы, стараясь сохранить прежний надменный вид.
— Кроме того, — тем же ровным тоном продолжил юрист, — принадлежащая ответчице доля составляет одну шестую часть квартиры. В пересчёте на жилую площадь это восемь целых семь десятых квадратного метра. Согласно заключению экспертов, выделить в спорном жилье отдельную изолированную комнату такого размера невозможно: это повлечёт нарушение строительных, технических и санитарных норм. Ольга Ивановна и её дочь Наталья Андреевна, которым в совокупности принадлежит пять шестых квартиры, категорически не согласны проживать совместно с ответчицей и её родственниками, поскольку между сторонами существует длительный, глубокий и неустранимый личный конфликт. При этом истицей заранее внесена на депозитный счёт территориального управления судебной администрации сумма, полностью соответствующая рыночной стоимости одной шестой доли, определённой независимой судебной оценкой. Размер компенсации — триста тридцать шесть тысяч гривен.
— Что?! — сорвалась Ирина, забыв, где находится. Её голос резко ударил по тишине зала. — Триста тридцать шесть тысяч?! Да трёхкомнатная квартира в центре стоит больше четырёх миллионов гривен! Вы из нас дурочек делаете? Мы меньше чем за миллион двести тысяч вообще разговаривать не будем!
— Доля в праве собственности на вторичном рынке оценивается иначе, чем целая квартира, — холодно ответил Виктор Сергеевич, даже не удостоив её взглядом. — Она продаётся без выдела в натуре, с ограниченным кругом покупателей, поэтому применяется понижающий коэффициент. Если желаете повторную независимую экспертизу — заявляйте ходатайство и оплачивайте её самостоятельно. Но существенно иной суммы там не появится.
Судья, выслушав стороны, объявила перерыв и удалилась в совещательную комнату.
Следующие полчаса растянулись мучительно долго. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как кто-то за стеной передвигает стул. Ирина не отрывала от Ольги тяжёлого, полного ненависти взгляда. Валентина Павловна сидела неподвижно, с плотно сомкнутым лицом, прикрыв веки и механически перебирая пальцами чётки. Ольга держалась прямо. Она смотрела в окно, где за стеклом медленно кружились первые жёлтые листья.
И вдруг она поняла, что больше не боится.
Страх, который давил на неё все эти месяцы, отступил. Исчезло липкое чувство ожидания беды, постоянная дрожь от чужих звонков, угроз и намёков. Впервые за долгое время внутри стало тихо. Закон был не против неё. Правда тоже была на её стороне. И память об Андрее больше нельзя было превращать в разменную монету для чужой жадности.
Судья вернулась быстрее, чем ожидали.
Решение прозвучало сухо, официально и предельно ясно. Иск Ольги Ивановны удовлетворить полностью. Право собственности Валентины Павловны на одну шестую долю спорной квартиры прекратить. Указанную долю признать собственностью Ольги Ивановны. Обязать соответствующий орган судебной администрации перечислить Валентине Павловне с депозитного счёта денежную компенсацию в размере трёхсот тридцати шести тысяч гривен. Во встречных требованиях ответчицы о вселении и определении порядка пользования квартирой — отказать.
— Решение может быть обжаловано в апелляционном суде области в течение месяца, — произнесла судья, закрывая папку. — Судебное заседание окончено.
На широком крыльце здания суда Ирина всё-таки сорвалась. Она почти подлетела к Ольге, лицо её перекосилось, слова вырывались с шипением:
— Ты ещё поперхнёшься этими квадратными метрами, слышишь?! Не будет тебе в этой квартире ни радости, ни покоя! Мы дойдём до самого Верховного суда, мы тебя без копейки оставим! Иван вырастет — он тебе припомнит, как ты его законного жилья лишила!
Ольга посмотрела на неё спокойно. Без злости. Без страха. Даже без прежней усталой обиды.
— Ирина, остановись уже, — сказала она негромко, но так твёрдо, что та на секунду замолчала. — Я не отнимала у твоего сына никакого жилья. У него его здесь никогда не было. Ты взрослая женщина, всю жизнь работаешь в торговле. Почему ты сама не подумала о будущем своего ребёнка? Почему Андрей должен был надрываться, губить здоровье, тянуть семью, а ты просто ждать, когда тебе всё принесут готовым? Триста тридцать шесть тысяч гривен на счёте у твоей матери — для вашей семьи это очень серьёзная сумма. Добавьте свои сбережения, оформите посильный кредит, купите Ивану небольшую студию на окраине. Пусть учится жить самостоятельно, отвечать за себя, платить по счетам. Тогда, может быть, и человеком станет. А ко мне больше не приходите. И в мой дом не лезьте. Лучше наведите порядок в собственных душах, пока окончательно не разучились быть людьми.
Она отвернулась и стала спускаться по ступеням к машине Виктора Сергеевича, который ждал её у тротуара. За спиной Ирина что-то визгливо выкрикивала, Валентина Павловна глухо бранилась, но эти голоса уже не цепляли Ольгу. Они теряли силу, растворялись в шуме вечернего города, в шелесте кленовых листьев, в звоне трамвая и далёком гуле машин.
Домой Ольга вернулась уже затемно.
Квартира встретила её особенной тишиной — не мёртвой, не пустой, а чистой. В ней больше не было угрозы. Не нужно было вздрагивать от каждого звонка в дверь. Не нужно было прислушиваться к шагам на лестничной площадке. Не нужно было ждать, что из-за угла снова вынырнет чужая наглость и начнёт требовать, делить, унижать.
Ольга медленно прошла на кухню, открыла окно. В комнату вошёл прохладный вечерний воздух, пахнущий дождём, мокрым асфальтом и опавшей листвой. Она достала из шкафчика две фарфоровые чашки, те самые, которыми они с Андреем пользовались по вечерам. Заварила крепкий чай, налила в обе.
Одну чашку поставила перед собой. Вторую — напротив, у пустого стула, где тридцать лет подряд сидел Андрей, устало улыбался после работы, спрашивал, как прошёл день, и обязательно клал ладонь поверх её руки.
Ольга долго смотрела на это место. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:
— Ну вот и всё, Андрей. Я смогла. Наш дом я отстояла. Никому не отдала.
Через неделю из Сум приехала Наталья с маленьким Михаилом. И квартира снова ожила. По комнатам разносился детский смех, слышался быстрый топот маленьких ног, на кухне пахло яблочным пирогом, ванилью и тёплым чаем. В доме опять появилась настоящая жизнь — не та, которую пытаются отнять, а та, которую берегут.
Семейный шантаж разбился о простое человеческое достоинство. О спокойную правду. О волю женщины, которая слишком долго терпела, но в конце концов научилась защищать себя сама.
