— Дмитрий, скажи честно, ты уже освоил английский или всё ещё застрял на уровне «лет ми спик фром май харт»? — Ольга швырнула на стол магазинный чек и принялась выгружать пакеты на кухонную поверхность. — А то, судя по нашим расходам, в семейном бюджете зияет такая прореха, что туда вся Великобритания провалится.
Дмитрий сидел за столом перед кружкой давно остывшего чая и смотрел в одну точку с видом человека, которого только что застали на месте преступления. Он вздрогнул, а его кадык заметно дёрнулся, словно мужчина пытался проглотить невидимый кислый лимон целиком.
— Оля, ну зачем ты опять начинаешь? — пробормотал он. — Обучение нынче недешёвое. Между прочим, Гёте говорил: кто не знает иностранных языков, тот и о своём родном толком понятия не имеет.
— Может, Гёте и говорил, только он за эти мудрости по восемь тысяч гривен в месяц из семейной заначки не вытаскивал, — Ольга достала из пакета тушку минтая. Рыба смотрела на окружающий мир таким же унылым взглядом, каким сама хозяйка смотрела на чек. — На дворе апрель, Дмитрий. Весна, авитаминоз, у Полины выпускной почти на пороге, у Анны сессия. А ты вдруг решил приобщиться к Шекспиру в оригинале.
Ольга была женщиной практичной, закалённой и с головой на плечах. К своим пятидесяти пяти она успела узнать о жизни всё, что полагается знать человеку, пережившему три денежные реформы и пять смен мастеров в районной парикмахерской. Работала она в отделе снабжения, а потому людей просвечивала почти насквозь — примерно как старенький рентген в поликлинике: шумит, барахлит, но в целом показывает верно.
Дмитрий трудился инженером. Человек он был спокойный, исполнительный и, как Ольге казалось на протяжении тридцати лет брака, совершенно предсказуемый. Если, конечно, не считать тех эпизодов, когда он брался чинить кран и в итоге устраивал потоп соседям до третьего этажа. Но внезапная тяга мужа к языкам вызывала у неё тревогу — неприятную, тянущую, будто зуд где-то между лопатками.
— Ты за эти три месяца хоть что-нибудь выучил? — спросила Ольга, ловко счищая кожуру с картофеля. — Ну скажи что-нибудь по-умному. Только не своё вечное «хеллоу».
— Ай эм э фри мэн, — буркнул Дмитрий, не поднимая глаз.
— Свободный человек, надо же, — хмыкнула Ольга и бросила очищенную картофелину в кастрюлю. — Свободный мужчина с кредитом за холодильник и двумя дочерьми-студентками. Не заговаривай мне зубы. Покажи квитанции из этой твоей языковой школы. Или договор. Потому что у меня дебет с кредитом никак не сходится. По моим подсчётам, за такие деньги мы уже должны были по Оксфорду ходить как местные, а вместо этого доедаем минтай по акции.
Дмитрий резко поднялся, стул с грохотом отъехал назад.
— Значит, ты мне не веришь, Ольга? Это, между прочим, унизительно. Я просто хочу развиваться.
— Развивайся, кто тебе мешает. Только объясни, почему твоё развитие стоит ровно столько, сколько мои новые сапоги, которые я так и не купила? — Ольга проводила его тяжёлым взглядом.
Муж ушёл в комнату, а она осталась на кухне одна — среди запаха сырой рыбы, картофельной кожуры и хлорки. Полы Ольга вымыла ещё утром, но чистота в этой квартире держалась не дольше, чем предвыборные обещания политиков. Через несколько минут в прихожей хлопнула дверь: домой вернулась Анна, старшая дочь.
— Мам, есть что-нибудь поесть? — Анна заглянула на кухню, стягивая кроссовки прямо на ходу. — Опять рыба? У нас скоро жабры появятся.
— Рыба полезна для мозга, Анечка, — сухо ответила Ольга. — Особенно когда нужно понять, куда из дома исчезают деньги. Твой отец, оказывается, решил стать полиглотом. Восемь тысяч гривен в месяц. Просто красота.
Анна застыла с надкушенным сухариком в руке.
— Ничего себе. Папа? На английский? Да он в прошлом году в Турции даже слово «бир» выговорить не смог, пальцами официанту показывал.
— Вот и я о том же, — Ольга вытерла руки о передник. — Неспокойно мне. Чует моё сердце: этот его «инглиш» живёт где-то совсем рядом и, скорее всего, носит нашу фамилию.
И подозрения Ольги возникли не на пустом месте. Основание у них было крепче, чем асфальт возле подъезда, который каждую весну сходил вместе со снегом. Сестра Дмитрия, Кира, была женщиной редкой судьбы. В сорок пять лет она всё ещё находилась в состоянии «поиска себя», и этот поиск растянулся уже на четверть века. Кира нигде не работала и каждый раз находила для этого удобное объяснение.
