Тогда, помнишь, он сказал: если когда-нибудь понадобится помощь — звоните без стеснения. Вот третьего октября я и набрала его номер. Потом поехала к нему, поговорила. Десять тысяч восемьсот гривен в месяц. Обычный договор подряда: после основной работы я веду ему бухгалтерию. Рассчитывается наличными.
— «Мужу пока лучше не рассказывайте», — сипло повторил я чужую фразу.
— Именно. Потому что я слишком хорошо тебя знаю. Ты бы сразу рванул к нему, начал бы что-то возвращать, лез бы из кожи вон, отдавая деньги, которых у нас попросту нет. Из-за твоей упрямой мужской гордости вы бы наломали дров. А тот конверт, который ты так удачно заметил во вторник, был моим авансом. Я попросила выдать сразу за три месяца. Тридцать две тысячи четыреста гривен. Нужно было закрыть пени по кредиту, пока они не разрослись так, что нас окончательно придавило.
Я хотел сказать «прости», но вместо слов из горла вышел какой-то беспомощный, рваный звук.
— Во вторник вечером он передал мне эти деньги. Я взяла конверт и… — Алина запнулась, будто воздух закончился. Плечи у неё мелко дрогнули. — Дмитрий, ты понимаешь? За три проклятых месяца это был первый человек, который посмотрел на меня и сказал: «Алина Андреевна, вы не остались с этим одна». Не ты. Посторонний мужчина.
И меня будто приложило чем-то тяжёлым. В голове вдруг до мельчайших деталей вспыхнула та картина: промёрзшая улица, мутный жёлтый круг фонаря, её голова, опущенная на чужое плечо не от нежности, а от полного бессилия.
Это был не романтический жест. Это было так, словно человек долго тащил на себе бетонную плиту, а кто-то на одну минуту подставил под неё подпорку.
— Я был там во вторник, — с трудом выдавил я. — На Заводской. Возле АТБ. Просидел в машине четыре часа.
Она медленно подняла на меня глаза. Взгляд сразу стал жёстким, почти режущим.
— И за четыре часа ты ни разу не смог просто выйти и подойти?
— Я решил, что у тебя появился кто-то другой.
Алина не засмеялась. Не сорвалась на крик. И именно от этого внутри стало совсем муторно.
— Ясно, — тихо сказала она. — А я ведь давала тебе возможность сказать правду, Дмитрий. Помнишь, в конце сентября, за ужином? Я тогда вроде бы пошутила: может, снова начнём откладывать на море? Я сама приоткрыла тебе дверь.
Я помнил. Ещё как помнил. Я тогда только пробормотал: «В следующем году», — и прибавил звук на телевизоре.
— Пароль на телефоне я сменю. Мне самой от этого мерзко, но иначе я пока не могу, — сказала она и закрыла тетрадь. — А Валерии ты всё расскажешь сам. Сегодня домой я не поеду. Мне нужно, чтобы ты вернулся в пустую квартиру и хоть немного посидел с этим. Один.
В прихожей Светлана Павловна молча протянула мне куртку. Смотрела она не на меня, а куда-то в сторону.
— Как два слепых ёжика, честное слово.
До дома я добрался только к пяти вечера. Валерия сидела на кровати, уткнувшись в телефон, в наушниках.
Я опустился на самый край стула и, кажется, впервые за очень долгое время не начал юлить, не стал торопливо искать отговорки и прятать взгляд. Я рассказал ей всё как есть.
Что мама взяла вторую работу и пашет почти без отдыха из-за огромного долга дяди Антона. Что этот долг появился по моей вине. Что я всё скрывал, а мама всё это время вытаскивала нашу семью.
— А сразу нормально, по-взрослому, поговорить нельзя было? — Валерия нахмурилась.
— Мне было стыдно, Валер.
— Вам обоим? — она криво усмехнулась. — Ну вы даёте.
Она снова вставила наушник. Но минут через десять вышла на кухню, не глядя на меня, молча нажала кнопку чайника и достала две кружки.
Алина вернулась в среду вечером. Без скандала, без громких слов. Просто сняла куртку, повесила её в прихожей, прошла на кухню и достала ту самую синюю тетрадь в клетку.
— Садись. Будем считать.
Мы просидели с калькулятором почти до полуночи. По договору оставалось чуть больше четырёхсот восьмидесяти тысяч гривен.
Если сложить мой гараж и её подработку, мы могли отдавать примерно по двадцать три тысячи гривен в месяц. Получалось около двух лет очень тесной жизни, без лишних трат, без права расслабиться.
О прощении Алина не сказала ни слова. Она просто придвинула ко мне телефон и ровным голосом произнесла:
— Пароль я всё-таки поменяла.
— Правильно, — кивнул я. — Так и надо.
В конце января, за завтраком, Алина сказала почти буднично:
— На следующей неделе у нас годовой баланс. Буду задерживаться до десяти.
— Я приеду за тобой, — ответил я.
В первый же вторник я подъехал на Заводскую без пяти десять. Металлические роллеты медленно поползли вниз, скрипя на морозе.
Через минуту на улицу вышла Алина. Следом за ней — Вадим Олегович.
Я выбрался из машины, пересёк дорогу — те самые тридцать метров, которые в ноябре так и не смог пройти, — подошёл к ним и молча протянул ему руку.
— Дмитрий Сергеевич, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, крепко пожимая мою ладонь.
— Да. Спасибо вам. За всё.
— Да было бы за что, — хмыкнул Вадим Олегович. — Она сама всё на себе вытянула. Я только с бумагами немного помог.
Мы с Алиной сели в промёрзший салон. Я потянулся назад и достал с заднего сиденья небольшой термос.
— Это что? — удивилась она.
— Чай. С лимоном и имбирём.
Она взяла горячую крышку-чашку обеими руками.
— Друг с «Ниссаном» заваривал? — уголки её губ едва заметно дрогнули.
— Сам, — я повернул ключ в замке зажигания. Помолчал секунду и добавил: — Если честно, никакого «Ниссана» никогда не было.
— Я знаю, — тихо ответила Алина.
Она долго дула на обжигающий чай, сосредоточенно, почти серьёзно. За это время я успел включить поворотник, выехать со стоянки и аккуратно встроиться в ночной поток.
Дорога впереди у нас ещё была длинная. Но теперь мы ехали по ней вместе.
