Она и правда всё понимала заранее: Наталья не хлопнет дверью окончательно.
Потому что Наталья привыкла спасать. Потому что в ней годами сидела одна и та же мысль: «А если мама останется одна? А если с ней что-то случится, и виновата буду я?»
Галина Сергеевна двадцать лет нажимала именно на это — на обязанность, на жалость, на чувство вины. И почти всегда добивалась своего.
— Отец тебя боялся, — произнесла Наталья.
Мать отвернулась к окну. По плечам прошла короткая дрожь.
— Он был слабым человеком. Всего сторонился, всего пугался. А я думала о сыне. О фамилии. О том, кто о нас вспомнит, когда нас уже не будет. Ты-то всегда тут, под боком. А Дмитрий уедет — и забудет, если его не удерживать. Я ведь здесь одна остаюсь. Все ушли. Отец ушёл. Ты тоже хочешь уйти?
И в этот момент Наталья вдруг увидела перед собой не хитрую, расчётливую старуху, а испуганную одинокую женщину, которая иначе просто не умела удерживать рядом близких. Только через боль. Через долг. Через привязанную к шее вину.
Не жестокую. Скорее ослеплённую собственным страхом. И от этого становилось даже тяжелее, чем если бы она была просто злой.
— А мне самой разве не нужна была поддержка? — почти шёпотом спросила Наталья.
Галина Сергеевна ничего не ответила. Наталья видела по её лицу: мать действительно не понимает, о чём речь. Какая ещё поддержка? Она же рядом. Разве этого недостаточно?
Потом воспоминания стали всплывать одно за другим. Как мама говорила её женихам: «Она у меня слабенькая, вы с ней не справитесь». Как звонила на работу и просила не задерживать дочь: «У неё мать больная». Как всякий раз отговаривала от переезда, от новой должности, от отдельной жизни.
И каждый раз звучало одно и то же: «Я же хочу как лучше». Наталья верила. До того самого вечера.
Оспаривать завещание она не пошла. Понимала: мать всё равно сумеет развернуть разговор так, что виноватой окажется дочь. Да и сил сражаться за стены у неё больше не осталось.
Она собрала две сумки, забрала коробку с отцовским дневником и сняла небольшую квартиру на другом конце района. Маленькую, зато с тёплой светлой кухней.
К матери Наталья теперь приходит раз в неделю: приносит продукты, наводит порядок, сидит рядом около часа. Но больше там не живёт. Не ночует на старом диване. Не тащит на себе всё сразу.
Дмитрий приехал уже после её переезда. Пробыл три дня. Возмущался, называл сестру неблагодарной, говорил, что она бросила мать.
А перед самым отъездом, стоя в прихожей, вдруг сказал так тихо, чтобы Галина Сергеевна не услышала:
— Я понимаю. Я всё понимаю. Просто не умею по-другому. Прости нас обоих.
И уехал. Теперь он звонит матери раз в две недели и каждый раз спрашивает, когда Наталья вернётся.
Галина Сергеевна всё ещё ждёт. Соседкам говорит, что дочь ушла ненадолго, скоро одумается и вернётся, как бывало раньше.
А Наталья ходит на работу, варит суп в маленькой кастрюле на одну порцию. Иногда садится на кухне и просто слушает тишину. И долго ещё не может привыкнуть к тому, что из соседней комнаты никто не зовёт её каждые пятнадцать минут.
Она простила мать. Наверное. Простила Дмитрия. Наверное. Только прежней жизни уже не будет никогда.
