Ящик с проводами
Надежда Сергеевна выловила меня во дворе где-то в середине июня. Тополиного пуха в тот день было столько, что он лез в глаза, забивался в рот, люди шли и бесконечно чихали, а дворник сердито сгребал белые комья к бордюру и ругался так, что слышно было у всех подъездов.
Она сидела на лавочке возле моего дома вместе с Валентиной Павловной. И они, что самое неприятное, разговаривали вполне дружелюбно. Меня это задело сильнее, чем я ожидала. Соседка, с которой мы уже лет двадцать обмениваемся «здравствуйте» и «добрый вечер», спокойно кивает моей свекрови и ещё семечками её угощает.
— Юлия, сядь на минутку, — произнесла Надежда Сергеевна.
Валентина Павловна тут же поднялась, будто только и ждала повода уйти. Сказала, что ей нужно искать кота. Её Фантик вечно где-то пропадал, и она потом обходила все подвалы, заглядывая в каждую щель.
Я садиться не стала. Так и осталась стоять с пакетом из «АТБ» в руке, а внутри уже размягчалось мороженое.
— Я тебе по-матерински говорю: забери ты заявление из суда, — начала Надежда Сергеевна. — Антон деньги на адвоката занял. Знаешь где? В этих конторах, которые по телефону выдают. Под такие проценты, что страшно подумать.
— В микрозайме, — уточнила я.
— Ну да. Ты же видела, до чего он дошёл. Он по ночам почти не спит.
— А вы думаете, я одиннадцать лет назад спала спокойно?
— Да сколько можно это старьё вытаскивать! — она шлёпнула ладонью по скамейке. — Было уже, прошло. Мы тогда тоже не отдыхать ехали, между прочим. Мы работать уехали.
— В Одессу, — сказала я. — Конечно, не отдыхать.
Она осеклась. Порылась в сумке, вытащила носовой платок, но к носу его так и не поднесла. Вместо этого принялась аккуратно складывать ткань, совмещая уголок с уголком. И тут я почему-то вспомнила про альбом.
— Надежда Сергеевна, верните мне фотоальбом.
— Какой ещё фотоальбом?
— Наш. Синий. Там были фотографии Матвея. Вы забрали его в тот день.
— Ничего я не забирала.
И смотрела прямо, не моргая, будто действительно не понимала, о чём речь. Может, и правда не она. Может, тот альбом остался у них где-нибудь в кладовке в Одессе и пропал потом вместе с их «Ласточкой». Я до сих пор этого не знаю.
Мороженое пришлось выбросить. Оно растаяло полностью и липкой лужей растеклось по пакету.
Через два дня Антон ждал меня у машины. Утром я вышла на работу и увидела его возле моей «Киа»: стоял, прислонившись к двери, и курил. Раньше он сигареты в руки не брал.
— Отойди от машины, — сказала я.
— Она наполовину моя.
— Пока суд ничего не постановил, она полностью моя. Отойди.
Он отступил. Окурок бросил на асфальт, растёр подошвой, потом зачем-то наклонился, поднял его и понёс к урне. Я стояла с ключами в ладони и молча ждала, когда он закончит этот спектакль.
— Юль, давай без представления, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в сторону гаражей. — Я пришёл не скандалить. Я думал, что вернусь с деньгами. Понимаешь? Поднимусь там, приеду, всё тебе объясню. Матвею машину куплю. А вернулся вот так: с матерью и с долгами. Мне пятьдесят пять, а я грузчиком на складе «Сильпо» пашу в ночную смену. И пацаны, которым по двадцать, зовут меня дядей Антоном.
На словах «дядей Антоном» голос у него сорвался, тонко и неожиданно, почти по-мальчишески. Он тут же отвернулся.
— Вот здесь, — он кивнул на асфальт возле гаражей. — Я его здесь на велосипеде учил кататься, когда мы к деду приезжали. Помнишь? Его всё время влево заносило, а я бежал рядом и держал сиденье.
— Помню. Ты два вечера держал. А на третий уехал на рыбалку.
— Ну, Юль…
Он попросил сорок тысяч гривен. Не половину от машины, не что-то огромное — просто сорок тысяч. Сказал, что отдаст адвокату, заберёт встречные требования, и мы спокойно разведёмся через загс, как я и хотела с самого начала. Я ответила, что подумаю. Зачем я это сказала — до сих пор не могу объяснить.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала и считала в уме. Сорок тысяч гривен — это не триста с лишним тысяч и не половина машины. Можно отдать, закрыть этот вопрос и больше никогда не видеть ни его, ни его мать.
Вы, наверное, скажете, что так и надо было сделать. Я тогда, среди ночи, тоже была почти уверена, что это правильный выход. Около двух часов открыла банковское приложение, ввела его номер, сумму. Палец завис над кнопкой подтверждения и не двигался минут пять.
Не перевела я вовсе не из принципа и не из гордости. Просто телефон разрядился. А зарядка в коридоре давно работала через раз, поэтому я полезла в ящик с проводами искать нормальный кабель.
Отец всю жизнь собирал провода. Абсолютно все: от старого телевизора, который давно вынесли на мусорку, от магнитофона, от каких-то непонятных приборов, про которые уже никто не помнил, для чего они были нужны. После его смерти я половину того ящика выбросила, а вторую половину рука не поднялась. Видимо, эта привычка досталась мне от него.
Под спутанным клубком зарядок и переходников лежал мой старый «Самсунг» с треснутым экраном. Я сменила его лет восемь назад и даже не знала, включится ли он вообще. Поставила на зарядку без всякой надежды, но минут через двадцать экран вдруг ожил.
Переписку с Антоном я нашла быстро — сообщений там было немного. Последнее пришло весной, примерно через полгода после их отъезда: «Юлия, не жди. Я здесь с Верой, у нас своя жизнь. Ты там тоже живи как хочешь, я тебе больше не муж».
Я сидела прямо на полу в коридоре и смотрела на эти слова: «больше не муж». Потом сфотографировала экран на новый телефон. На всякий случай — два раза. После этого поднялась и пошла ставить чайник, потому что спать уже всё равно не имело смысла.
Без аплодисментов
Первое заседание прошло в конце июня и, по сути, ничем не закончилось. Антон пришёл, выглядел усталым и злым, но говорил спокойно.
