Он заявил, что развода не хочет, что семью, по его мнению, ещё реально вернуть к нормальной жизни. Судья выслушала его и назначила нам срок для примирения — один месяц. Елена Павловна заранее говорила, что так, скорее всего, и будет. За этот месяц мы с Антоном не обменялись ни одной фразой, так что наше примирение, видимо, проходило в полной тишине.
Следующее заседание поставили на последние числа июля. В судебном коридоре стояла тяжёлая жара, кондиционер молчал, будто его там только для вида повесили. На скамейке напротив сидел какой-то мужчина в шортах: он щёлкал семечки прямо в ладонь, а шелуху с удивительной аккуратностью прятал в нагрудный карман рубашки. Я почти двадцать минут наблюдала за этим странным ритуалом, пока нас наконец не вызвали в зал.
Адвокатом у Антона оказался молодой человек в тесноватом пиджаке — рукава заметно не доставали до запястий. Зато говорил он уверенно и быстро. Повторял, что брак официально не был прекращён, что супруги имеют право жить отдельно, закон не заставляет их делить одну крышу, а значит, всё приобретённое за эти годы должно считаться совместным. Формально он не врал, и я это понимала. Просто сидела, разглядывала собственные пальцы и ловила себя на мысли, что вот сейчас всё рухнет окончательно.
Потом поднялась Елена Павловна. Она спокойно положила перед судьёй распечатку той самой переписки. Следом сообщила, что из Одессы поступил ответ на судебный запрос: Сомов почти всё это время был там зарегистрирован по месту пребывания и продлевал регистрацию лично. После этого пригласили Валентину Павловну.
Валентина Павловна явилась в нарядной кофте с блестящей ниткой, и меня это почему-то тронуло сильнее, чем все юридические слова до этого. Она сказала, что не видела Антона одиннадцать лет. Ни одного раза. Рассказала, что Юлия ухаживала за отцом одна, а её сын рос без отца. О том, как всего месяц назад она сидела на лавочке рядом со свекровью, Валентина Павловна промолчала. И я тоже не стала ничего добавлять.
Матвей на заседание не пришёл. Я звала его только один раз, по телефону.
— Мам, я против отца выступать не буду. И на его сторону тоже не пойду. Сами между собой разбирайтесь.
Уговаривать я не стала. Хотя, если честно, мне было больно. Сыну уже двадцать, а говорит он мне: «Разбирайтесь сами» — так, будто я не мать, а соседка с другого этажа.
Судья спросила Антона про то сообщение.
— Я тогда выпил, — ответил он. — Мало ли что человек напишет в таком состоянии.
— А после этого вы писали что-то другое? Приезжали? Переводили деньги?
Антон замолчал. Немного погодя сказал, что звонил сыну на день рождения. Не каждый год, но иногда звонил.
Решение объявили минут через сорок. Брак расторгнуть. Автомобиль и деньги на счёте признать моей личной собственностью, поскольку они появились уже после фактического прекращения семейных отношений. В требованиях Антона отказать. На обжалование — месяц.
Он жалобу так и не подал. Потом Дарья передала мне через ту же Алёну: юрист отказался готовить апелляцию без новой предоплаты, а платить Антону было нечем.
В коридоре он догнал меня возле лестницы.
— Ну что, довольна?
— Нет, — ответила я.
— Тогда давай без спектаклей, — бросил он непонятно к чему и стал спускаться вниз, держась за перила.
А я ведь и правда не чувствовала никакой радости. Хотя, кажется, он мне не поверил.
В августе Надежду Сергеевну забрала скорая из той комнаты на улице Лесной. Матвей сказал — давление, а потом добавил ещё что-то, но сам толком не разобрался: врачи говорили быстро, терминами, и он только кивал. В больнице она пролежала почти три недели.
Матвей ездил к ней каждый день после работы. Возил кефир, бананы, газеты с кроссвордами. Ко мне за всё это время заехал дважды. Оба раза — минут на тридцать. И оба раза даже обувь не снял.
— Поздравляю, мам, — сказал он во второй свой приезд, уже стоя у двери. — Ты всё отстояла. И машину, и деньги.
— Матвей, дело ведь не в машине.
— Ну конечно. В принципе. Бабушку вчера перевели в общую палату, если тебе это интересно.
Мне было интересно. Очень. Но я промолчала.
Про Антона потом говорили, что он снова уехал на юг — устроился водителем на фуру. Надежда Сергеевна после выписки вернулась в комнату на Лесной одна, и теперь половину платы хозяину отдаёт Матвей из своей зарплаты. Об этом я узнала не от него. Позвонила Полина — хотела спросить рецепт моих пирожков с капустой. Разговорились, и она между делом проговорилась. А потом, кажется, сама испугалась, что сказала лишнее.
Ремонт в ванной я всё-таки сделала в сентябре. Плитку выбрала светло-серую. Дарья пришла посмотреть и заявила, что теперь у меня как в поликлинике. Может, и правда похоже на поликлинику. Зато мне нравится. Денег ушло меньше, чем я боялась: чуть больше ста двадцати тысяч гривен. Остальное так и осталось лежать.
Альбом так и не нашёлся. Иногда я думаю, что надо бы позвонить Надежде Сергеевне и спросить ещё раз — уже спокойно, без злости. Но пока так и не позвонила.
