— Настоящим, — негромко повторила Наталья. — Хотя, если честно, и рядом со мной он не всегда был таким. Наверное, я тоже знала далеко не всё.
— Но вы знали его раньше, чем я. А это уже немало.
Наталья опустилась на стул напротив гостьи и впервые по-настоящему всмотрелась в её лицо. У Екатерины веки были чуть припухшими, взгляд — потухшим. В нём не читалось ни победы, ни самодовольства, ни желания доказать своё право. Только такая же выжженная пустота, какая жила сейчас и в самой Наталье. Пустота человека, у которого внезапно отняли нечто огромное, привычное и невосполнимое.
— С Юлией вы связывались? — спросила Наталья.
— Нет. Не смогла. Да я и телефона её не знала. И потом… — Екатерина беспомощно развела руками. — Что бы я ей сказала? «Здравствуйте, я женщина, с которой жил ваш отец, и он умер»? Это слишком жестоко.
— Правда не бывает жестокой сама по себе, — тихо произнесла Наталья. — Гораздо страшнее ложь. Я сама ей всё расскажу. Сегодня.
Сергей исчез из её жизни двенадцать лет назад. Ему тогда исполнилось пятьдесят, Наталье было сорок семь. Всё случилось буднично и почти нелепо: он просто не вернулся из очередной «служебной поездки» в Киев. Спустя неделю позвонил. Поздно вечером, когда Наталья уже собиралась выключать свет.
— Наташ, прости, — сказал он, и в его голосе слышалась вина. — Я остался здесь. Так получилось.
Она не устроила истерику. Не закричала, не стала требовать объяснений. Только спросила:
— Навсегда?
— Навсегда.
— А Юлия?
— Я буду помогать. Деньги стану переводить каждый месяц. От неё я не отказываюсь.
— Понятно, — ответила Наталья и положила трубку.
Юлия тогда училась на втором курсе педагогического института. Наталья сказала дочери ровно, почти сухо:
— Отец уехал работать в столицу. Будет присылать деньги. Домой он уже не вернётся.
Юлия сначала будто не расслышала.
— Как это — не вернётся? Совсем?
— Совсем.
— Почему?
— Так вышло.
Больше они к этой теме почти не прикасались. По праздникам Юлия звонила отцу, а он бодрым голосом рассказывал ей о каком-то «новом проекте», о киевских пробках, о погоде в столице. Наталья никогда не спрашивала, с кем он живёт и как устроилась его новая жизнь. Она просто вычеркнула его из своих дней — как лишнюю строку из школьной тетради. Был человек, а потом его будто не стало. И всё.
Поначалу пришлось тяжело. И дело было даже не в деньгах: Сергей действительно переводил их регулярно, месяц за месяцем. Гораздо больнее оказалось другое — чувство, будто из дома вынули главную опору. Вроде стены стояли на месте, мебель оставалась там же, чайник закипал по утрам, но в комнатах стало холоднее и пустыннее.
Наталья никому не жаловалась. Даже матери, которая умерла через три года после ухода Сергея и до последнего спрашивала:
— А Серёжа-то когда приедет?
Наталья всякий раз отвечала одно и то же:
— Работает, мама. Всё работает.
Она устроилась в школьную столовую. На жизнь хватало. Дом держала в чистоте, огород — в порядке, счета оплачивала вовремя. Соседки вздыхали с показным сочувствием:
— Одна ты теперь, Наташка, кукуешь.
А она спокойно отвечала:
— Я не одна. Я с собой.
Это не было красивой фразой для чужих ушей. Наталья и правда постепенно научилась жить рядом с самой собой. В одиночестве, как оказалось, было много такого, чего она раньше не замечала. Можно было читать хоть до рассвета и не бояться, что кому-то помешаешь. Можно было печь блины и есть их с мёдом, а не обязательно с маслом, как любил Сергей. Можно было не вслушиваться в шаги в прихожей, не угадывать по звуку ключей его настроение, не приспосабливаться к долгому мужскому молчанию.
Одиночество оказалось не бездной, а пространством. Не пустотой, а свободой. Только досталась эта свобода слишком дорогой ценой.
Юлия приезжала на каникулы, потом стала появляться всё реже: работа, замужество, дети, свои заботы. У Натальи подрастали внуки — мальчик и девочка. Она видела их обычно раз в год, летом, и каждый раз поражалась, как быстро они вытягиваются, меняются, становятся всё менее детскими.
Жизнь тем временем вошла в спокойное русло. Ровная, предсказуемая, сытная, без резких поворотов. Наталья привыкла к ней так, как привыкают к старому халату: он уже не украшает, зато мягкий, родной и удобный.
И вот теперь этот привычный халат кто-то одним движением разорвал пополам.
— Он вам изменял? — спросила Наталья, когда они с Екатериной перешли в большую комнату.
Гостья устроилась в кресле, Наталья села на диван. Между ними стоял низкий столик с чашками. Расстояние было смешным — метр, может, чуть больше, — но сейчас оно казалось настоящей пропастью.
— Не знаю, — ответила Екатерина после паузы. — В первые годы я была уверена, что нет. Потом эта уверенность куда-то ушла. Он задерживался, часто ездил по делам, мог не объяснять, где был. Я не проверяла. У нас вроде как существовало негласное правило: не лезть друг другу в душу.
— У нас тоже было такое правило, — с кривой усмешкой сказала Наталья. — Только я его не выбирала. Сергей сам установил, а я просто подчинилась.
— Вы жалеете об этом?
Наталья задумалась. Ответ не лежал на поверхности.
— Жалею, что не начала спрашивать раньше, — наконец произнесла она. — Что разрешала ему молчать. Мне казалось, будто это мудрость — не давить, не выяснять, не требовать. А на самом деле это была трусость. Я боялась услышать то, что в итоге всё равно услышала.
— А я боялась, что он уйдёт, если начну задавать лишние вопросы, — еле слышно сказала Екатерина. — Получается, мы обе боялись.
Они замолчали. Тишина повисла между ними тяжёлая, но уже не враждебная.
— Почему вы так и не оформили отношения? — спросила Наталья. — Официально.
— Я поднимала этот разговор. Несколько раз. Он каждый раз уходил от ответа. Говорил: «Зачем нам это? Лишняя формальность. Мы уже не в том возрасте». Я тогда думала, что он не хочет ранить Юлию, будто бережёт дочь. А теперь… — Екатерина медленно покачала головой. — Теперь мне кажется, он просто боялся поставить точку. Пока брака нет, будто остаётся возможность повернуть назад. Как запасная дверь.
— Запасная дверь, — повторила Наталья.
И вдруг в груди у неё шевельнулось что-то странное — почти смех, только горький и колючий.
— Значит, все эти двенадцать лет я была для него запасной дверью. Приятно, ничего не скажешь.
— Простите меня.
— А вы-то за что просите? — Наталья посмотрела на неё устало, но без злости. — Вы такая же пострадавшая. Просто стояли с другой стороны этой истории.
Екатерина подняла на неё глаза с явным изумлением. Похоже, она ожидала совсем другого: крика, обвинений, проклятий, может быть, слёз. Но вместо этого столкнулась с пониманием, к которому не была готова.
— Знаете, — начала Екатерина и на мгновение запнулась, словно ей нужно было собраться с силами, прежде чем произнести самое трудное.
