я ведь столько лет мысленно вас ненавидела. Даже не зная. Представляла какой-то простой деревенской женщиной, которая сидит у себя в доме и терпеливо ждёт его возвращения. Мне казалось: не будь вас, он принадлежал бы мне целиком. А когда его не стало, я вдруг поняла одну вещь — он никому целиком не принадлежал. Он просто не умел так жить. Всю жизнь будто искал что-то, но даже сам не понимал, что именно.
— Он всегда был таким, — тихо ответила Наталья. — Я вышла за него, когда мне было девятнадцать, и тогда была уверена, что знаю его до последней черты. А потом прожила рядом годы и всё сильнее понимала: не знаю. Он был похож на дом, у которого заколочены все окна. Вроде стоит рядом, рукой подать, а внутрь не войдёшь.
— Вы его любили?
Наталья не сразу нашла ответ. За окном уже сгущались сумерки, комната постепенно темнела, но она не потянулась к выключателю. Сидела неподвижно, будто прислушивалась не к Екатерине, а к себе самой.
— Не знаю, — произнесла она наконец. — Знаю только, что привыкла. Когда всё было спокойно, рядом с ним было тепло. Надёжно даже. А потом началось плохое, и я просто отпустила. Может, настоящая любовь заставила бы меня бороться. А я не боролась. Приняла, как принимают дождь, ветер, зиму. Не спорят ведь с погодой.
Екатерина опустила глаза, затем медленно расстегнула сумку.
— Я привезла вам одну вещь. Долго не решалась отдать. Думала, вы, может, сразу выбросите. Но потом сказала себе: это не моё решение.
Она вынула конверт и положила его на стол, ближе к Наталье.
Та раскрыла его осторожно. Внутри оказалась старая фотография с выцветшими краями. На снимке — она и Сергей в день свадьбы. Ей девятнадцать, ему двадцать два. На ней простое белое платье, которое шила мать, в волосах — лента. На нём костюм, явно широковатый в плечах, и смешной, плохо завязанный галстук. Они смотрели в объектив молодыми, глупыми, счастливыми — так, будто весь мир и правда лежал у их ног.
Наталья долго разглядывала снимок, не в силах отвести глаз. Она совсем не помнила эту фотографию. Наверное, когда-то она хранилась у матери Сергея, а после её смерти попала к нему. И он увёз её с собой. Двенадцать лет держал в Киеве, в чужой квартире, рядом с другой женщиной. Хранил карточку, где был с ней, Натальей, юной и счастливой.
— Откуда она у вас? — спросила Наталья почти шёпотом.
— Нашла среди его бумаг, — ответила Екатерина. — В столе. Под документами.
Наталья перевернула фотографию. На обратной стороне, поблекшими чернилами, было написано: «14 августа 1985 года. Наша свадьба». Почерк Сергея. Значит, он не просто оставил снимок случайно. Он подписал его. Помнил день.
— Заберите, — сказала Екатерина. — Это ведь ваше.
— Нет, — неожиданно для самой себя ответила Наталья. — Это всего лишь бумага.
Она поднялась, подошла к буфету и достала банку вишнёвого варенья.
— Возьмите с собой. К чаю. В Киеве такого не купите.
— Да что вы, я не могу…
— Можете. Это просто варенье, — Наталья поставила банку на стол. — И ещё кое-что скажу. Вы говорили, что не понимаете, зачем приехали. А я понимаю. Вам нужно было поставить точку. Двенадцать лет вы жили рядом с тенью. Теперь у этой тени появилось лицо.
Екатерина медленно кивнула.
— А вы? Вы тоже поставите точку?
— Я поставила её двенадцать лет назад, — ответила Наталья. — Сейчас только крышку плотнее прикрыла.
Поздним вечером Наталья набрала номер дочери.
Юлия жила в городе, до которого было около трёх часов дороги. У неё давно сложилась своя жизнь: муж, двое детей, работа в школе. Матери она звонила раз в неделю, чаще всего по субботам, и разговоры у них были обычные, бытовые: погода, внуки, подорожавшие продукты, школьные новости. О Сергее они не вспоминали. Никогда. Эта тема стала негласным запретом, и обе соблюдали его без лишних слов.
— Юля, — сказала Наталья, когда дочь ответила. — Мне нужно тебе кое-что сообщить. Присядь.
— Мам, что произошло? — голос Юлии мгновенно изменился. — Ты заболела?
— Со мной всё в порядке. Речь не обо мне. — Наталья замолчала на несколько секунд, собираясь. — Отец умер. Позавчера.
В трубке воцарилась пустота. Потом послышался сдавленный всхлип.
— Когда?
— В пятницу. В Киеве. В больнице.
— Откуда ты узнала?
— Сегодня приезжала его женщина. Екатерина. Она всё рассказала.
— Женщина? — Юлия будто споткнулась на этом слове. — Он был женат?
— Официально нет. Но они прожили вместе двенадцать лет.
— Ты знала?
— Догадывалась.
— И молчала?! — в голосе дочери вспыхнула обида, почти злость. — Мам, ты сейчас серьёзно? Я все эти годы думала, что он просто уехал, живёт один, работает, что у него никого нет. А выходит, у него была другая семья?
— Юля, не кричи. Я расскажу тебе всё, только не по телефону. Приезжай, если сможешь. Или я сама приеду.
— Нет, я приеду, — сказала Юлия, шмыгнув носом. — Сегодня. Детей оставлю с мужем. Мам… а похороны когда?
— В среду. В Киеве.
— Ты поедешь?
Наталья снова помолчала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что для себя я похоронила его двенадцать лет назад. В тот день, когда он не вернулся.
— Но он же мой отец!
— Да. Он твой отец, и ты имеешь право поехать. Я не стану тебя отговаривать. Даже думаю, что тебе нужно проститься, иначе потом это будет тянуться за тобой. Но я не поеду. Не из злости. Просто мне там уже нечего делать. Я попрощалась с ним давно.
На другом конце опять стало тихо. Потом Юлия глухо сказала:
— Мам… а ты сама как?
— Нормально. Только что пила чай с его Екатериной.
— Ничего себе.
— Вот и я примерно так же подумала.
Утром Юлия приехала с коробкой конфет для матери. На пороге они крепко обнялись, и Наталья почувствовала, как дочь мелко дрожит всем телом.
— Проходи, — сказала она мягко. — Блины ещё остались, подогрею.
На кухне Юлия села за стол, положила руки перед собой и долго смотрела в тарелку, словно боялась поднять глаза.
— Мам, расскажи мне всё, — наконец попросила она. — Я хочу знать. Без пропусков.
И Наталья рассказала. О том, как приехала Екатерина, о разговоре, о старой свадебной фотографии, о банке варенья и о том странном дне, который заставил прошлое снова заговорить.
