Она не стала скрывать и того, как они потом сидели напротив друг друга и говорили о Сергее — о мужчине, которого каждая из них помнила по-своему, но ни одна, как оказалось, так и не узнала до конца.
Когда Наталья замолчала, Юлия ещё некоторое время сидела неподвижно.
— Она тебе хоть немного понравилась? — тихо спросила она наконец.
Наталья задумалась, подбирая слова.
— Не сказала бы, что понравилась. Мы с ней не подруги и никогда ими не станем. Но она… обычная. Живая. Не враг мне. Просто женщина, которой тоже пришлось несладко.
Юлия сжала пальцы.
— А я её ненавижу.
— За что, Юль?
— За то, что она была рядом с ним. За то, что у неё оказалось то, чего не было у нас.
Наталья накрыла ладонью её руку.
— Доченька, она у нас ничего не забирала. Сергей ушёл сам. Это был его выбор. Не её и не твой. Виноват в этом только он. Но его уже нет. И получается, ненависть теперь просто висит в воздухе, ей даже не к кому прицепиться.
— Я не могу её простить, — упрямо сказала Юлия.
— И не обязана. Прощение — не долг и не экзамен, который надо сдать. Просто не неси это дальше с собой. У тебя семья, дети, работа, своя жизнь. Есть на что тратить сердце. А злость на женщину, которую ты увидела один раз, — слишком дорогая плата. Она того не стоит.
Юлия долго молчала, глядя в сторону окна. Потом выдохнула:
— Я поеду на похороны.
— Поезжай, — спокойно ответила Наталья.
В среду она, как всегда, поднялась в шесть утра. Заварила чай, насыпала корм старому дымчатому коту, которого три года назад подобрала у подъезда совсем тощим и испуганным. Потом подошла к окну. Ночью ударил лёгкий морозец, лужи покрылись хрупкой корочкой льда, но над крышами уже поднималось солнце, и было ясно: к полудню всё снова потечёт.
Наталья думала о том, что сейчас в Киеве стоят люди у гроба. Юлия — в тёмном платье, с опухшими от слёз глазами. Екатерина. Ещё какие-то знакомые и незнакомые лица: коллеги, соседи, приятели, те, кто знал Сергея в разные годы. Все они пришли проститься с человеком, который когда-то был её мужем и навсегда остался отцом её дочери.
Она тоже могла бы быть там. Могла бы надеть чёрное, встать чуть в стороне, держать лицо, кивать тем, кто выразил бы соболезнования. Возможно, даже расплакалась бы. Наверное, так было бы правильно. По-людски.
Но Наталья не поехала. И сожаления не почувствовала.
Она долила себе чаю, села за кухонный стол и вдруг ясно поняла: хорошо, что Екатерина всё-таки приехала. Хорошо, что они сумели поговорить.
После обеда позвонила Юлия. Голос у неё был усталый, печальный, но уже ровный.
— Мам, всё закончилось. Людей было много. Екатерина просила тебе передать… сказала, что ты поймёшь.
— Что именно?
— Ничего особенного. Только: «Скажи маме, что я всё сделала правильно». Ты понимаешь?
— Понимаю, — негромко сказала Наталья. — Она молодец. И ты молодец, что поехала.
Юлия помолчала.
— Мам, можно мы к тебе на выходные приедем? Я и дети.
— Конечно, приезжайте. Напеку блинов.
— С мёдом?
— А как же. С мёдом. Ты ведь всегда с мёдом любила, не как отец.
Она произнесла это слово и на секунду замерла. Впервые за двенадцать лет оно прозвучало не как запрет, не как больное место, к которому нельзя прикасаться, а просто как обычное слово. И ничего не рухнуло. Мир остался на месте.
— Люблю, — сказала Юлия. — С мёдом.
— Вот и хорошо.
Наталья положила телефон и снова подошла к окну. С крыши капало. Снег проседал, открывая тёмные клочки прошлогодней травы. В саду стояли яблони — те самые, которые она каждую весну аккуратно обрезала. Скоро на ветках появятся почки.
В субботу Юлия приехала с детьми. Внуки — семилетний Михаил и пятилетняя Светлана — ворвались в дом так шумно, будто вместе с ними внутрь влетел целый праздник. Топот, смех, крики, сброшенные у порога шапки — всё сразу наполнило комнаты жизнью.
Наталья стояла у плиты и пекла блины. По дому расходился густой тёплый запах — тот самый, который когда-то казался ей запахом семейного счастья.
— Бабушка, а блины с чем? — спросил Михаил, вскарабкавшись на табурет.
— С мёдом, со сметаной, с вареньем. Выбирай, что хочешь.
— А шоколад есть?
— Шоколада нет. Зато есть вишнёвое варенье.
Михаил подумал и важно кивнул:
— Тогда давай варенье.
Наталья улыбнулась. Дети Сергея не знали. Для них он был только дедом, которого они никогда не видели. И, пожалуй, так было правильно. Пусть в их памяти останется не боль, а пустое место без лишних объяснений.
Юлия вошла на кухню, села за стол и взяла горячий блин.
— Мам, как ты?
— Как видишь. Пеку.
— Я не об этом. После всего… ты правда нормально?
Наталья перевернула блин на сковороде, немного помолчала и посмотрела на дочь.
— Знаешь, я много лет была уверена, что одиночество — это наказание. Будто оно приходит тогда, когда ты становишься никому не нужен. А теперь думаю иначе. Одиночество — не приговор. Это комната, в которую входишь после того, как закрываешь дверь за тем, кто ушёл. Сначала там холодно и пусто. Потом начинаешь замечать: там есть окно, стол, полка для книг, место для кота. Есть плохое, есть хорошее. Главное — не пугаться того, что ты в этой комнате одна.
— А ты уже не боишься?
— Нет. Я двенадцать лет там живу. Обжилась, можно сказать. — Наталья усмехнулась. — Даже обои поклеила.
Юлия рассмеялась. И этот смех оказался лёгким, живым, совсем не похожим на тот напряжённый голос, с которым она приехала в прошлый раз.
Наталья смотрела на неё, на внуков, споривших из-за ложки, на старого кота, который устроился на подоконнике и лениво щурился от солнца. И думала: вот оно. Не то, что потеряно. Не то, что когда-то было. А то, что осталось и продолжает жить.
Она сняла со сковороды последний блин, переложила его на тарелку и села вместе со всеми.
— Ну что, кто первый?
— Я! — тут же выкрикнул Михаил.
— Нет, я! — возмутилась Светлана.
— Тогда делите честно, — сказала Наталья. — И мне хоть кусочек оставьте.
Она взяла блин, намазала его вишнёвым вареньем и откусила. Сладко, тепло, по-настоящему вкусно.
Наталья знала: впереди ещё будут зимы. Будут утра, когда тоска снова постучит в грудь. Будут дни, когда она вспомнит Сергея — молодого, в галстуке, с надписью на обороте старой фотографии. И это тоже нормально. Память никому не подчиняется, она живёт по своим законам.
Но кроме памяти будет и другое. Будут внуки, которые станут взрослее. Будут яблони, которые в мае снова покроются цветами. Будут воскресные блины — с мёдом, со сметаной, с вишнёвым вареньем. Будет жизнь.
И этого достаточно.
