— Потому что здесь будто время застряло, мам! — в голосе Полины вдруг проступила резкость, совсем не детская. — Каждый день одно и то же: автобус, школа, огород, дом. И снова автобус, школа, огород, дом. Я больше так не хочу. Я хочу другой жизни!
— А я? — тихо спросила Юлия.
Полина резко подняла голову. В её взгляде Юлия увидела то, чего боялась больше всего: холодную отстранённость.
— Мам, ты просто не понимаешь меня. И никогда не понимала.
— Что именно я не понимаю, Полин?
— Что я не собираюсь жить так, как ты! Подниматься затемно, в пять утра, ехать в этот райцентр и целый день улыбаться старушкам, которые берут валидол, и пьяным мужикам, пришедшим за боярышником! Я не хочу такой жизни!
Юлия медленно встала и подошла к окну. Во дворе уже сгущались сумерки. Внизу темнели старые качели, рядом виднелась клумба с бархатцами — та самая, которую они с Полиной высаживали вместе в мае.
— Значит, вот как, — произнесла Юлия сухо, не оборачиваясь. Губы у неё будто онемели. — Что ж… езжай.
Уезжала Полина в последние дни августа. Марина сама уложила в багажник две маленькие сумки. Юлия стояла возле подъезда, скрестив руки на груди, и смотрела, как дочь устраивается на заднем сиденье, прижимая к себе рюкзак с красками, кистями и альбомами.
Машина мягко покатилась с места. Полина так и не оглянулась.
Когда пыль за поворотом осела и дорога снова стала пустой, Юлия поднялась в квартиру. Внутри было тихо. Слишком тихо. Впервые за двенадцать лет дом оглушал её этой неподвижной, вязкой тишиной.
Она вошла в комнату дочери и опустилась на смятое покрывало. На стенах всё ещё висели приколотые булавками рисунки: акварельные деревья, лица соседских стариков, старый белый автобус с синей полосой. Рядом с ним, у остановки, была нарисована одинокая женщина.
Юлия легла поперёк кровати, зажмурилась. И впервые с того дня, когда утонул Игорь, позволила себе разрыдаться по-настоящему.
Из Киева Полина позвонила в тот же вечер. В трубке её голос звенел, спешил, перескакивал с одного на другое:
— Мам, привет! Я добралась, всё отлично! Ты представляешь, у меня здесь отдельная комната! Большая! И даже балкон есть!
— Хорошо, Полин.
— А под окнами парк. И художественная школа недалеко, всего две остановки. Завтра утром документы понесём!
— Хорошо.
— Мам, а ты чего такая?
— Ничего. Просто на работе устала.
— А… Ну ладно. Тогда я потом позвоню, хорошо?
— Позвони.
Юлия отключила вызов.
Поначалу Полина звонила почти каждый день. Потом паузы между звонками становились всё длиннее. Менялся и сам её голос: из него исчезала прежняя мягкая провинциальная протяжность, зато появлялась быстрая городская речь, уверенные «окей», «круто», «без проблем». Юлия чаще молчала, слушала, подперев щёку кулаком.
В октябре Полина сообщила как о чём-то само собой разумеющемся:
— Мам, я записалась на дополнительные занятия. Академический рисунок. Тётя Марина нашла какого-то очень сильного преподавателя из киевской художественной академии.
— Хорошо.
— Ты не злишься?
— Нет, Полин.
— Ну и отлично. Всё, я в метро спускаюсь, целую!
Юлия ещё какое-то время стояла с умолкшим телефоном в руке, потом пошла на кухню. За окном тянулся нудный осенний дождь, размывая грунтовую дорогу во дворе.
В ноябре она не выдержала. На работе попросила два дня за свой счёт, купила билет на ночной плацкарт и поехала в Киев. Восемь часов под монотонный перестук колёс она просидела у окна душного вагона, так ни разу и не сомкнув глаз.
Киев встретил её шумом, мокрым холодом, яркими огнями и непрерывным людским потоком. Юлия стояла у вокзала Киев-Пассажирский с дорожной сумкой в руке, растерянная и оглушённая. Потом с трудом разобралась в метро, несколько раз переспросила дорогу и наконец нашла нужную улицу.
Дом оказался высоким, строгим, с тёмными зеркальными окнами и охранником в просторном холле.
Марина открыла дверь в шёлковом халате, держа в руке чашку кофе. Увидев на пороге Юлию, она на миг застыла.
— Юлия?.. Ты откуда?
— Полина дома?
— Дома. Ещё спит. Проходи.
Квартира подавляла простором: белые стены, дорогой паркет, запах свежего кофе. В углу гостиной стоял большой профессиональный мольберт. Юлия подошла ближе и остановилась.
На холсте был тот самый старый автобус — белый, с выцветшей синей полосой. За ним угадывалась дождливая деревенская улица. А у остановки стояла женщина в старой куртке.
— Она всё время тебя рисует, — негромко сказала Марина, подойдя сзади. — Снова и снова.
Из коридора донеслись шаги. На пороге появилась Полина — растрёпанная, сонная, в пижаме. Увидев мать, она замерла.
— Мама?..
— Привет, Полин.
— Ты зачем приехала?
— Соскучилась.
Полина подошла не сразу, потом неловко обняла её. Юлия прижала дочь к себе и почувствовала, как та изменилась: стала выше, тоньше, а волосы пахли каким-то дорогим сладковатым спреем.
— Мам… — Полина отстранилась, быстро оглядела её с головы до ног и смутилась, будто собиралась сказать что-то ещё.
