— …может, ты всё-таки переоденешься? — неуверенно закончила Полина. — У тебя куртка… ну, совсем уже старая.
Юлия машинально посмотрела на потертые рукава.
— Нормальная куртка. Тёплая. Я в ней уже пятый год хожу.
— Да, я понимаю… Просто в Киеве такое почти не носят.
Юлия промолчала.
К центру они выбрались ближе к обеду. Марина осталась в квартире, сказав, что у неё какие-то срочные дела.
Полина шла чуть впереди — в коротком модном пальто, узких джинсах и белоснежных кроссовках. Юлия держалась рядом, но всё равно будто отставала: старые сапоги глухо и тяжело стучали по брусчатке.
Они зашли в просторное светлое кафе. Полина без заминки заказала флэт-уайт и миндальный десерт. Юлия выбрала простой чёрный чай и эклер. За соседними столиками смеялись молодые киевляне — ухоженные, нарядные, будто только что сошедшие с рекламного плаката.
— Мам, — тихо сказала Полина, ковыряя ложечкой пирожное. — Ты только не сердись, хорошо?
— За что мне сердиться?
— Ну… ты очень громко разговариваешь. Люди оборачиваются.
Юлия крепче обхватила ладонями горячую чашку.
— И ещё… — Полина не поднимала глаз. — Когда ты ешь, у тебя иногда получается… ну, слышно. Тут так не принято.
Юлия медленно опустила чашку на блюдце.
— А как здесь принято?
— Не знаю… как-то тише. Аккуратнее.
— Ясно.
Между ними легла пауза, плотная и неприятная.
— Мам, — Полина стала размешивать кофе, хотя сахар туда не клала. — А если в школе кто-то будет спрашивать… ты можешь не говорить, что ты из села?
Юлия внимательно посмотрела на неё.
— Почему это?
— Просто… У нас все думают, что я киевлянка. Ну, что я здесь своя. Я никому не рассказывала ни про тебя, ни про аптеку, ни вообще… про всё это.
Юлия долго смотрела на дочь, будто пыталась разглядеть в этой аккуратной городской девочке свою Полинку — ту самую, которая ещё недавно мазала нос акварелью и бегала по дому в растянутых носках.
— Ты меня стесняешься.
— Нет! — Полина вспыхнула. — Не совсем так… Мам, это сложно объяснить!
— Объясни. Я пойму. Я не такая уж глупая.
Полина с раздражением отодвинула чашку и отвернулась к окну.
— Мам, ну правда, пойми! Здесь всё иначе. Люди по-другому живут, одеваются, говорят, думают. Я не хочу, чтобы на меня смотрели как на… как на какую-то деревенщину!
Слово сорвалось с её губ и повисло между ними холодным грязным комком.
— Деревенщину, — почти беззвучно повторила Юлия.
— Мам, я не тебя имела в виду! Я вообще сказала!
— Нет, Полина. Ты сказала именно про меня. — Голос Юлии был тихим, но каждое слово звучало отчётливо. — Я и есть эта деревенщина. Твоя мать из села. Я говорю громко, потому что в аптеке иначе меня половина людей не услышит. Я ношу старую куртку, потому что откладывала деньги тебе на сапоги, краски и занятия. Я езжу автобусом. Я всю жизнь так живу. И всего этого ты теперь стыдишься.
Полина опустила взгляд на столешницу.
— Мам, прости… Я не хотела.
— А чего ты хотела?
Ответа не последовало.
Юлия поднялась, достала из кармана смятую купюру и прижала её блюдцем. Потом взяла сумку.
— Пойдём. Мне пора на вокзал.
— Мам, ну подожди! Посиди ещё немного…
— Пойдём, я сказала.
До входа в метро они дошли молча. У турникетов Юлия остановилась.
— Дальше я сама. Возвращайся к Марине.
— Мама…
— Езжай. Учись. Рисуй. Живи так, как сама хотела.
Она приложила билет, прошла через турникет и встала на эскалатор, ни разу не обернувшись.
Обратный поезд летел сквозь ночь, рассекая темноту. За окном тянулись редкие огоньки станций, чёрные силуэты деревьев, белые поля под снегом.
Юлия лежала на верхней полке и смотрела в стену. Она думала о том, что Полина, наверное, в чём-то права. Она и правда была простой женщиной. Без утончённых манер, без городского лоска, без умения красиво держать чашку и говорить вполголоса. Она умела другое: подняться до рассвета, дойти километр до остановки, отработать смену в аптеке, вернуться домой, управиться с огородом и хозяйством, сварить ужин и упасть на кровать без сил. И так — двадцать лет подряд.
Дочери она отдала молодость, силы, свою личную жизнь. После Игоря так никого и не впустила в дом: боялась, что Полине будет больно, что чужой человек сломает их маленький мир.
А получила в ответ одно слово: «деревенщина».
Юлия повернулась лицом к стене. Там, где раньше жила постоянная материнская тревога — тёплая, ноющая, бесконечная, — теперь появилась острая обида.
Дома её встретил промёрзший воздух. Она сняла куртку, прошла в детскую и остановилась у стены с рисунками. Нашла тот самый лист — автобус и женщина на остановке. Осторожно вынула булавки, свернула бумагу в трубку и засунула на дальнюю полку шкафа.
За окном пошёл настоящий густой снег.
Полина звонила. Юлия смотрела на телефон, который дрожал на столе, пока экран не погас.
Потом звонки повторялись снова и снова, но Юлия не брала трубку. Не из злости и не из желания наказать — у неё просто не было сил говорить. То место внутри, где раньше жила безоглядная любовь, словно покрылось твёрдой коркой.
