На четвёртые сутки на телефон пришло сообщение: «Мамочка, прости меня, пожалуйста. Я правда глупая, я всё испортила. Позвони, умоляю».
Юлия перечитала эти строки, положила мобильный экраном вниз и молча ушла на кухню включать чайник.
Спустя ещё несколько дней появилась Марина. Она вошла в аптеку, остановилась у стеклянной перегородки и некоторое время просто стояла, не решаясь заговорить.
Юлия подняла на неё глаза.
— Тебе что-то нужно?
— Нам надо поговорить.
— Говори здесь. Посетителей нет.
— Не здесь, Юлия. Давай после работы.
Вечером, ровно в шесть, они сидели в маленьком кафе у дороги. Марина пришла без своей обычной косметики, в неприметном пуховике, и выглядела усталой, почти растерянной. Она держала обеими руками бумажный стаканчик с чаем, будто пыталась согреться.
— Полина совсем сникла, — сказала она тихо. — Краски не трогает. Почти не ест. Ей нужна ты. Она всё время говорит только о тебе.
Юлия смотрела в свой стакан, где у поверхности медленно кружилась чаинка.
— Юлия, прошу тебя, приезжай, — голос Марины сорвался. — Просто поговори с ней. Она ведь твоя дочь.
— Она стыдится своей матери. Ей неловко показать меня людям.
— Она ребёнок. Глупый, упрямый ребёнок, — Марина поспешно вытерла щёку. — Дети умеют ранить. Иногда очень больно. Но они ошибаются.
— А матери, значит, не могут обижаться?
Марина опустила взгляд.
— Я думала, что делаю для неё добро. Хотела вытащить её из вашей глуши, из нужды, из той жизни, которая досталась тебе. У меня были деньги, знакомства, квартира… Мне казалось, этого хватит, чтобы дать ей будущее. И, наверное, мне хотелось, чтобы рядом наконец появился кто-то мой.
Юлия впервые посмотрела на неё прямо.
— И что вышло?
Марина горько усмехнулась.
— Ничего не вышло. Я надеялась, что она станет моей. А она вся твоя, Юлия. До последней привычки, до каждого движения. Я люблю её, правда люблю. Только моя любовь всё время перемешана с желанием закрыть собственную пустоту. А ты любишь её без условий. Просто потому, что она есть.
Юлия медленно поднялась и застегнула куртку.
— В субботу приеду.
В субботу она снова вошла в киевскую квартиру.
Полина лежала в своей комнате, отвернувшись к стене. Через тонкую ткань пижамы резко выступали худые лопатки. На столе застыли открытые баночки гуаши — краска в них высохла, пошла трещинами. Услышав шаги, девочка даже не пошевелилась.
Юлия присела на край стула.
— Полина.
Та вздрогнула всем телом и медленно обернулась. Лицо было опухшим от слёз, губы потрескались.
— Мама?..
— Я.
Полина резко села, несколько секунд смотрела на мать, а потом разрыдалась так, как плакала в детстве, когда падала и разбивала колени: захлёбываясь, беспомощно, всем телом. Юлия осталась на месте, сложив ладони на коленях.
— Мамочка, прости! Пожалуйста, прости меня! Я ужасная, глупая, я не хотела так сказать! Я сама не понимаю, что на меня нашло!
— Не плачь, — ровно произнесла Юлия.
Полина подняла мокрое лицо.
— Мам… ты меня простишь?
Юлия долго смотрела на дочь — тихо, устало, с такой печалью, от которой у Полины снова задрожали губы.
— Конечно, прощу. Ты же моя дочь, Полина. Я люблю тебя больше всего на свете. Когда-нибудь обязательно прощу. Но не сегодня.
— Почему?..
— Потому что мне было очень больно. Ты попала именно туда, где у меня не было защиты. Такие раны не закрываются за один день.
Полина зажмурилась, и слёзы снова покатились по щекам. Юлия поднялась.
— Мне пора. Нужно успеть на поезд обратно.
— Мама, не уходи! Прошу тебя, останься!
— Я вернусь, — сказала Юлия мягче. — Скоро вернусь. А ты учись. И попробуй снова рисовать.
После этого Полина стала звонить каждый день. Поначалу Юлия отвечала сдержанно, почти сухо, ограничиваясь короткими фразами.
— Мам, я написала новый натюрморт. Можно летом привезу тебе показать?
— Привози.
Летом Полина приехала. Она вышла из того самого белого автобуса с синей полосой — заметно похудевшая, повзрослевшая, с большим мольбертом за плечами. Юлия ждала её на остановке.
Они обнялись прямо у пыльной дороги и долго стояли так, не замечая редких прохожих.
Вечером Полина спросила:
— Мам, а почему ты тогда отпустила меня в Киев? Ты ведь могла запретить. Я бы осталась.
Юлия посмотрела на маленькое синее пламя конфорки.
— Потому что ты рвалась туда всем сердцем. Удерживать силой — это не любовь, Полина. Любовь — это отпустить. А потом дождаться и встретить, когда человек сам возвращается.
Минуло пять лет.
Полина окончила школу, выдержала непростые вступительные испытания и поступила в Национальную академию изобразительного искусства и архитектуры в Киеве. Она осталась жить в столице, но теперь каждый её приезд в деревню становился для Юлии настоящим праздником. Стыда больше не было ни капли. В студенческой мастерской Полины на самом видном месте висел большой портрет матери: женщина в плащевой куртке стоит на остановке и смотрит вслед уходящему автобусу. Картина называлась «Ожидание».
Юлия так и осталась в своей деревне. Когда пришло время, она ушла из аптеки на пенсию, занялась огородом, научилась печь плотные ржаные хлебцы. И в её жизни наконец поселилась тишина — глубокая, ровная, настоящая.
