Теперь Дмитрий додумался ещё и до «умного дома»: снимал со стен мои дипломы архитектурного института, потому что, по его словам, они «ломали фэншуй» и мешали правильной энергетике помещения.
— Доброе утро, семейство, — осклабился он, увидев меня в дверях. — О, и бывшая тёща подтянулась. Завтрак у нас уже подают?
— Твоя мать мне не тёща, — холодно бросила я. — А есть будете то, что сами себе приготовите. Через час у меня рабочее совещание по видеосвязи.
— Какое ещё совещание? — Дмитрий недовольно свёл брови. — Ты же дома торчишь. Куда тебе вообще собираться? Лучше давай бумаги на квартиру посмотрим. Надо оформить дарственную на Полину, пока опека не явилась. Так будет надёжнее. Чтобы нас никто отсюда не выставил.
Он произнёс это нарочито громко, будто специально говорил не только со мной, но и с микрофонами колонок, которые сам же накануне подключил по всей квартире. Запугивание у Дмитрия уже превратилось не в случайные вспышки, а в продуманную стратегию.
Андрей Павлович приехал ближе к обеду. Сдержанный, собранный, в идеально выглаженном костюме, от него пахло дорогим одеколоном и сухой архивной бумагой. Он молча осмотрел прихожую, где всё было перевёрнуто, коробки, расползшиеся по коридору, и бледную Киру, которая сидела на кухне над чашкой ромашкового чая и тихо всхлипывала.
— Значит, слушайте внимательно, — сказал адвокат, когда мы заперлись в ванной. Это было единственное помещение, куда щупальца моей бывшей семейки пока не добрались. — Положение неприятное, но не безвыходное. Первое: физически выталкивать их сейчас нельзя. Если при полиции пострадает беременная женщина или ребёнок начнёт кричать, вам тут же попытаются пришить самоуправство. Второе: Дмитрий нагло манипулирует Семейным кодексом. Право отца общаться с ребёнком не даёт ему права жить в квартире матери этого ребёнка. Но судебный путь быстрым не будет.
— Насколько не будет? — едва слышно спросила я.
— Минимум полгода, — ответил Андрей Павлович. Он кивнул в сторону стены, за которой снова простонала Кира. — За это время она успеет родить. Младенцу выдадут свидетельство о рождении. И если Дмитрий до наложения запрета на регистрационные действия успеет зарегистрировать новорождённого по этому адресу, выселить ребёнка без предоставления другого жилья станет почти нереально. Органы опеки встанут насмерть.
— Тогда что мне делать?
— Начинать войну, — спокойно сказал он. — Полномасштабную. Они хотят изображать большую дружную семью? Отлично. Пусть живут по правилам коммуналки восьмидесятых.
Из ванной мы вышли уже с другим настроением. Андрей Павлович нацепил на лицо выражение ледяной корректности и направился прямо к Дмитрию, который как раз возился у двери кабинета, пытаясь открутить ручку от старинной фурнитуры.
— Гражданин Зимин, — произнёс адвокат ровно, — вы незаконно находитесь в жилом помещении. Собственник возражает против вашего пребывания здесь.
— Да иди ты, Андрей, куда подальше, — отмахнулся Дмитрий, даже не повернувшись. — Мы родственники. Тут теперь всё общее.
— Уже нет, — так же спокойно ответил Андрей Павлович. — Вот уведомление о необходимости освободить квартиру. Срок — двадцать четыре часа. Можете расписаться в получении либо письменно отказаться.
Дмитрий взял лист кончиками пальцев, будто ему подсунули грязную тряпку, скривился и на моих глазах разорвал бумагу пополам.
— Сам скоро распишешься, когда я натравлю налоговую на твою контору, — процедил он. — Думаешь, ваши мутные выплаты дизайнерам так сложно поднять? Там все сядут.
Это была угроза в его стиле — низкая, но болезненная. Дмитрий прекрасно знал, что мой бизнес держится на субподрядах и куче мелких договоров. Любая проверка в такой момент могла просто похоронить компанию.
— Угрозы также зафиксированы, — без малейшего волнения произнёс адвокат и достал из портфеля второй экземпляр уведомления. — Всего хорошего. Оксана Георгиевна, идёмте. Нам нужно в ЦНАП.
Следующие двадцать четыре часа больше походили на дешёвый фильм ужасов, только всё происходило не на экране, а в моей собственной квартире.
По указанию Андрея Павловича я перешла к действиям. Вызвала специалиста из управляющей компании и составила акт о незаконном вмешательстве в коммуникации: Дмитрий зачем-то пытался передвинуть трубу отопления в гостиной. Затем подала заявление участковому о пропаже моего рабочего ноутбука, который Дмитрий, по его словам, просто «взял на время». После этого я сменила замок на двери спальни, заранее вынесла оттуда документы, украшения, жёсткие диски и всё ценное.
Спальня превратилась в мой маленький укреплённый пункт. Дмитрию вход туда был закрыт.
Вечером квартира взорвалась криком.
— Где мой фен?! — визжала из ванной Кира. — Почему вода едва капает? Вы специально перекрыли напор?!
— Потому что лимит горячей воды на сегодня вы благополучно израсходовали, — ответила я, сидя в наушниках за запертой дверью спальни. — В платёжке стоит счётчик. Кто три часа подряд мылся последним, тот пусть и ищет виноватого в зеркале.
Ночью Дмитрий попытался выбить мою дверь плечом. К счастью, я заранее подперла её тяжёлым комодом.
— Открывай, тварь! — ревел он за дверью. — Ты специально доводишь мою жену! У неё из-за тебя схватки начинаются!
— Если схватки — вызывай скорую, — глухо ответила я через дерево. — Номер 103. Или заказывай такси в роддом. На этом разговор окончен.
— Да я тебя… — он с силой ударил кулаком в дверь. Дерево жалобно треснуло.
И тут из соседней комнаты раздался тонкий, но удивительно твёрдый голос Полины:
— Папа. Хватит.
Дмитрий застыл.
Десятилетняя дочь стояла в коридоре и видела своего сильного, успешного, всегда уверенного отца таким, каким он был на самом деле: с перекошенным от злобы лицом, в истерике, готовым ломать мебель и двери. И это уничтожило остатки её детской веры в него куда быстрее, чем любые суды, документы и взрослые объяснения.
— Полина, иди к себе, — сквозь зубы приказал Дмитрий.
— Нет, — тихо сказала она.
Девочка подошла к моей двери, встала к ней спиной и посмотрела на отца снизу вверх так прямо и сухо, что Дмитрий впервые за всё это время не сразу нашёл, что ответить.
