— Мама говорит правду, — произнесла Полина ровно, почти без детской дрожи в голосе. — Уходи. Ты злой. И ты врёшь. Настоящий папа не поселил бы чужую тётю в маминой постели.
Дмитрий будто обескровел. Вся его напускная роль достойного, страдающего отца осыпалась за одну секунду. Он перевёл взгляд с дочери на меня, потом резко отвернулся и ушёл в гостиную. Через мгновение оттуда донёсся глухой удар. Он опустился прямо на пол и зарычал — низко, дико, не по-человечески, разбивая костяшки о паркет.
Схватки у Киры начались спустя два дня, на рассвете.
Она закричала так пронзительно, что, кажется, проснулся весь подъезд. Дмитрий метался по квартире, как загнанное животное, хватался то за телефон, то за куртку и орал, что нужно срочно вызывать частную скорую.
— Частная будет стоять в пробках, — спокойно сказала я, уже набирая 103. — Обычная приедет быстрее. И ещё: собирайте свои вещи. Пока вы будете в роддоме, замки в квартире заменят. Участковый зафиксирует, что вы выехали.
— Ты не имеешь права! — сорвался он на визг. — У меня ребёнок только родится! Куда я должен его нести?!
— К маме в Полтаву, — ответила я без всякого сочувствия. — В её трёхкомнатную квартиру. Там всем найдётся место. Заодно отвезёте банки с огурцами Надежды Сергеевны.
Когда приехали медики, Кира уже едва держалась на ногах. Бледная, с мокрыми от пота висками, она задержалась у двери и посмотрела на меня с каким-то растерянным укором.
— Зачем вы так?.. Разве дети должны расплачиваться за взрослых?..
На миг мне стало её по-настоящему жалко. Не снисходительно, не победно — а по-человечески. Она и правда оказалась пешкой, которой слишком поздно объяснили правила игры.
— Дети не обязаны смотреть, как их отец превращается в чудовище, — тихо сказала я. — Езжай. Имя дочери выбирай сама. Но сюда больше не возвращайся. И больничный лист передай отцу ребёнка лично. В суде он ему пригодится.
Дверь за ними захлопнулась.
Тишина, которая после этого легла на квартиру, была почти физической. Она давила на уши сильнее любого крика.
Мы остались втроём: я, Полина и резкий больничный запах, ещё висевший в коридоре.
Заседание назначили примерно через месяц.
Дмитрий пришёл с адвокатом. Киры рядом с ним не было: после родов у неё начались осложнения, она лежала в больнице, а младенца забрала к себе её мать. Сам Дмитрий выглядел жалко. Осунувшееся лицо, щетина, красные воспалённые глаза. Похоже, жизнь самоуверенного альфа-самца за пределами чужой удобной квартиры оказалась куда менее эффектной, чем он себе представлял.
Андрей Павлович аккуратно разложил перед судьёй целую папку документов: акты о протечках, заявления в полицию, аудиозаписи угроз, справку о моих доходах, выписку из Государственного реестра прав на недвижимое имущество.
— Уважаемый суд, — начал адвокат Дмитрия, — мой доверитель не преследует корыстных целей. Он хочет участвовать в воспитании старшей дочери. Мать ребёнка, в свою очередь, создаёт препятствия для общения…
— Возражаю, — поднялся Андрей Павлович. — Общаться с ребёнком истцу никто не запрещает. Вот предложенный порядок встреч — в нейтральном месте и при участии судебного психолога. Однако право проживания в квартире, принадлежащей другому человеку, — это совершенно иной предмет спора. Ответчица представила доказательства регулярного нарушения её личных границ, угроз, давления, а также попытки ввести её в заблуждение относительно недвижимости. Кроме того, гражданин Зимин не является лицом, которому негде жить. У его матери имеется жилплощадь. Новорождённая дочь гражданина Зимина проживает со своей матерью в другом городе и никогда не была вселена в спорную квартиру. Требование признать младенца членом семьи собственника не имеет правовых оснований.
Судья, усталая женщина лет пятидесяти, смотрела на Дмитрия так, будто давно уже видела слишком много подобных историй.
— Истец, объясните суду, почему вы считаете возможным проживать в помещении, которое вам не принадлежит?
Дмитрий вскочил так резко, что стул заскрипел по полу.
— Потому что я отец! Я имею права! Я обеспечивал семью, когда женился на ней в первый раз!
— Вы имеете в виду те доходы, которые, согласно вашим же объяснениям в полиции на прошлой неделе, закончились после взлома ваших серверов налоговой службой США? — мягко уточнил мой адвокат. — Насколько мне известно, уголовное производство уже открыто. Вопрос экстрадиции также может быть поднят.
Дмитрий медленно опустился обратно на стул.
В этот момент он словно окончательно погас.
Решение суда прозвучало сухо и безжалостно: признать Дмитрия утратившим право пользования квартирой, обязать освободить помещение в течение семи дней, в требовании о вселении новорождённого ребёнка отказать полностью. Порядок общения с Полиной определить только в нейтральных местах и строго по утверждённому графику.
Через неделю я снова вызвала грузчиков.
Дмитрий сидел на ступеньках у подъезда с одной спортивной сумкой у ног. От прежнего блестящего IT-гуру не осталось почти ничего. Передо мной был уставший, потрёпанный человек с пустым взглядом.
— Ключи, — сказала я и протянула ладонь.
Он без слов снял связку с кольца и вложил мне в руку.
Потом хрипло спросил:
— Кира знает, что я проиграл?
— Знает. Она подаёт на развод. И, кажется, дядя Гога из третьего подъезда больше не собирается финансировать твои проекты.
Дмитрий криво усмехнулся разбитыми губами.
— Победила, ведьма. Железная стерва. Даже жаль тебя. Будешь одна жить среди этих стен.
Я обняла Полину, которая вышла проводить его и прижалась ко мне боком.
— Я не одна, — сказала я спокойно. — Я дома. Прощай, Дмитрий. Надеюсь, дорога обратно в Калифорнию пройдёт удачно. Билет в бизнес-класс оплатишь сам.
Я закрыла тяжёлую дубовую дверь и на секунду прислонилась к ней спиной.
Полина крепко обхватила меня за талию.
— Мам, — прошептала она, — можно я сегодня не буду делать уроки? Давай просто закажем пиццу и посмотрим мультики. Как раньше.
— Можно, котёнок, — я поцеловала её в макушку. — Сегодня можно всё.
В квартире пахло свободой, старым деревом и корицей. Я прошла на кухню, достала из шкафа забытую банку чужих солёных огурцов, которую Надежда Сергеевна так и не забрала, и без сожаления выбросила её в мусорное ведро.
Потом включила чайник.
Мой дом снова принадлежал мне.
