«Что Наталья слишком много о себе возомнила» и что, когда ипотека будет закрыта, её наконец «надо поставить на место».
На кухне повисла такая плотная тишина, что слышно было только ровное, раздражающее постукивание часов на стене. Виктория Сергеевна вдруг притихла; взгляд её заметался, будто она искала, за что бы ухватиться. Дмитрий уставился в пол. Спорить он не стал. Да и не смог бы — Наталья говорила правду.
— Я ухожу, — произнесла она, не отводя глаз от мужа. — Чемодан собран ещё с утра. Квартира остаётся оформленной на мою маму, она и закроет остаток по ипотеке. А ты, Дмитрий… можешь жить здесь дальше, если так уж хочешь. Но уже как арендатор. Будешь платить моей матери. По обычной рыночной ставке.
— Ты не имеешь права! — Дмитрий резко вскинул голову, и в его лице впервые мелькнул настоящий страх. — Это наш дом! Мы тут живём! Как ты вообще можешь выгонять меня из моей же квартиры?
Наталья коротко, невесело усмехнулась. Она отошла к окну и посмотрела на дождевые дорожки, сползающие по стеклу. Эти струйки слишком напоминали ей слёзы, которых за последние пять лет было пролито больше, чем хотелось признавать.
— Из твоей? — тихо переспросила она, даже не повернувшись. — Дмитрий, ты понятия не имеешь, какая в этом месяце сумма за коммунальные услуги. Ты не знаешь, в какой папке лежит страховка. Ты жил здесь не как хозяин, а как постоялец, уверенный, что его обязаны кормить, обслуживать и развлекать. А когда я перестала быть удобной, ты решил, что меня можно просто убрать и заменить кем-то более покладистым.
Виктория Сергеевна, почувствовав, что сын окончательно теряет почву под ногами, снова вмешалась. Но теперь она уже не кричала — слова вылетали у неё сквозь зубы, ядовитые и шипящие:
— Думаешь, выиграла? Да ты семью развалила из-за собственной жадности! Останешься ни с чем, Наталья. Ни один нормальный мужчина на такую расчётливую стерву даже не посмотрит. Будешь сидеть одна в этой своей квартире и от тоски стены грызть!
Наталья обернулась. В её взгляде не было ни ярости, ни обиды — только ясное, почти ледяное спокойствие.
— Знаете, Виктория Сергеевна, — сказала она негромко, — самое странное в том, что я давно не чувствовала себя такой свободной. Одиночество — это не пустая квартира. Одиночество — это когда рядом живёт человек, который тебя презирает, и его мать, которая тебя ненавидит. То, что вы называли семьёй, на самом деле было клеткой. Я сама её строила, потому что верила: если буду достаточно терпеливой, удобной, хорошей, меня когда-нибудь полюбят. Но вы не любите. Вы только берёте.
Она прошла мимо них в прихожую. У двери стоял небольшой чемодан — аккуратный, лёгкий, только с самым необходимым. Наталья взялась за выдвижную ручку и ощутила ладонью прохладу металла.
— Ключи оставила на столе, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра утром мой адвокат пришлёт договор аренды. Не подпишете — начнём процедуру выселения. Записи ваших разговоров у меня есть, Дмитрий. И переписка, где ты рассуждаешь, как «избавиться от балласта», тоже уже передана юристу.
— Ты не посмеешь, — выдавил он, но прежней уверенности в голосе не осталось. Сейчас Дмитрий напоминал школьника, которого поймали на вранье, а он всё ещё надеется, что его пожалеют.
— Посмею, — спокойно ответила Наталья. — Пять лет вы учили меня быть жёсткой. Спасибо за этот урок.
Она распахнула дверь. В квартиру ворвался холодный осенний воздух, принеся с собой запах мокрого асфальта и свободы.
