— Уберите немедленно эту карточку со стола.
— Не уберу.
— Марина!
— Валентина Юрьевна, та самая банка икры, которую вы просили купить, стоит девятьсот шестьдесят гривен. Одна-единственная банка. Наталья Павловна, прикиньте, пожалуйста, сколько детских обедов выходит по моей карточке.
Наталья Павловна опустила взгляд, начала считать про себя. Губы у неё беззвучно двигались, а глаза постепенно расширялись.
— Ой, — выдохнула она наконец. — Так это почти восемьдесят человек можно накормить.
— Почти восемьдесят, — кивнула я.
— Ты выставляешь меня на посмешище, — произнесла свекровь удивительно спокойным, даже слишком ровным тоном. — При постороннем человеке. Я пришла к тебе в дом, а ты решила меня опозорить.
— Я вас угощаю, — ответила я. — Уже второй час угощаю.
— Ты меня унижаешь.
— Нет. — Я села напротив и отодвинула от себя тарелку. — Если бы мне хотелось вас унизить, я бы купила всё, что было в вашем списке, положила рядом чек и до конца вечера не сказала бы ни слова. Вот это было бы унижение. А сейчас на столе просто щи.
— Да не нужны мне твои щи!
— Вам врач запретил жирное. Вы сами сказали мне это по телефону в среду, когда перечисляли буженину и сыр с плесенью. И сыр с плесенью вам тоже нельзя, я специально уточнила.
— Я же не каждый день, раз в месяц можно…
— А у меня не раз в месяц, — перебила я. — У меня каждый день. В пятницу я вернулась с работы в половине двенадцатого ночи и до двух месила тесто, чтобы не покупать вам магазинный торт. Сегодня поднялась в шесть утра. Двенадцать блюд. Всё своими руками. Всё из нормальных продуктов, которые мы едим сами и после которых никому не становится плохо.
Часы на стене отчётливо отмеряли секунды. Андрей сидел, уставившись в стол, и не поднимал головы.
— Я вам не прислуга, Валентина Юрьевна, — сказала я уже тише. — Я жена вашего сына. Невестка. Прислуге дают список вместе с деньгами. Мне вы давали только список.
— Андрей! — Свекровь резко повернулась к нему. — Ты слышишь вообще, каким тоном со мной разговаривают?
Андрей провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть с него усталость.
— Мам, щи правда хорошие, — пробормотал он.
И это оказалось единственной фразой, которую он сумел произнести за весь вечер.
Валентина Юрьевна поднялась из-за стола. Спина у неё была прямая, подбородок высоко поднят. Только теперь я заметила, что блузка на ней новая, явно купленная специально к этому дню.
— Наталья, собирайся.
— Валентина, я же ещё не доела.
— Я сказала — собирайся.
Наталья Павловна неловко встала, помялась на месте, а потом вдруг протянула мне через стол руку — почти торжественно, как на каком-нибудь собрании.
— А рецепт печёночных оладий вы мне всё-таки дайте, — попросила она. — Я запишу, чтобы не забыть.
Я продиктовала.
В прихожей свекровь обувалась долго, нарочито медленно, и никто не бросился ей помогать. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась и произнесла фразу, которую, видно, успела сочинить по пути от стола до порога:
— Мать у него одна.
— Одна, — согласилась я. — Но и невестка у вас тоже одна.
Дверь за ними закрылась.
Андрей вышел курить на балкон. Через минуту стекло балконной двери помутнело от его дыхания.
Я вернулась в комнату. На столе по-прежнему стояли все двенадцать блюд, и почти к каждому едва притронулись. Я немного посидела в тишине, потом поднялась, пошла на кухню, взяла со сковородки последнюю печёночную оладью и съела её прямо руками — так, как ем на работе между сменами, когда нет времени ни на тарелки, ни на вилки. Плечи вдруг сами опустились, будто с них сняли мешок. Впервые за всю неделю я не прокручивала в голове, где бы взять ещё денег.
На подоконнике стоял пустой контейнер с защёлками.
Я отнесла его в прихожую и поставила на тумбочку рядом с ключами — чтобы Андрей отвёз.
Минуло три недели.
Свекровь мне не звонит. Андрей по воскресеньям ездит к ней один, возвращается ближе к девяти, молча снимает куртку, вешает её на крючок и снова трёт лицо ладонями. Контейнер он отвёз в первое же воскресенье. Иногда привозит от неё банку огурцов. Я открываю её, ставлю на стол, мы едим эти огурцы вдвоём и о той субботе не вспоминаем.
Через неделю мне написала Наталья Павловна. Спросила, сколько времени варить кость для щей, а потом добавила, что внук съел три печёночные оладьи и попросил добавки. О Валентине Юрьевне она не написала ни слова.
В декабре свекрови исполняется семьдесят. Андрей уже обмолвился, что, наверное, отмечать придётся у нас: у неё однокомнатная квартира, там всем не разместиться. Кто именно будет готовить и накрывать стол, он не сказал. Я тоже уточнять не стала.
Может, и правда не стоило говорить всё это при Наталье Павловне.
Зато на холодильнике теперь висит всего один листок. Масло, хлеб, порошок.
И всё это уже куплено.
