Именно поэтому спорить дальше было трудно. Андрей Сергеевич действительно тянул эту часть расходов один, и я, как ни крути, пользовалась этим молчанием все эти годы.
— И спать тебе, кстати, надо раньше ложиться, — добавил Дмитрий, не отрываясь от телефона. — До полуночи свои сериалы гоняешь, а потом утром ходишь с лицом, будто тебя всю ночь по стенам таскали.
Я сняла квитанции с холодильника, где они держались под магнитом, аккуратно перегнула их пополам и убрала в ладонь.
— Ладно, — сказала я. — Электричество беру на себя.
Из ванной вдруг протянулось громкое, обиженное:
— А-а-а-а!
Через несколько секунд в коридоре показался Матвей. Вид у него был такой, будто его жестоко обманули.
— Мам, тут эхо не такое. Там лучше было.
— Не кричи, — донёсся из кухни голос Андрея Сергеевича. — У деда голова раскалывается.
Матвей тяжело вздохнул, опустился на корточки и покатил свою машинку дальше по линолеуму.
В субботу с утра Андрей Сергеевич вынул из холодильника палку колбасы и стал разворачивать бумажную упаковку. Этот его ритуал я знала уже до последнего движения. Он никогда не резал просто так. Сначала долго примеривался, потом отрезал ломтики почти прозрачные, выкладывал их на доску в идеально ровную линию, а в конце обязательно считал. Кончиком ножа касался каждого кружка, словно проверял пуговицы на старом пальто.
На пятом ломтике нож замер.
— Вчера я оставлял девять, — произнёс он медленно. — Куда делись ещё четыре?
— Я ел, — честно ответил Матвей. — С хлебом.
— А спросить не надо было? — Андрей Сергеевич даже к нему не обернулся. Смотрел он почему-то на меня. — Колбаса куплена на мою пенсию. Пусть мама тебе свою покупает. Она у нас женщина обеспеченная, котлетами командует.
Матвей сразу отодвинул тарелку, хотя кусок хлеба на ней ещё лежал.
— Матвей взял два кружка, — сказала я. — Остальное съел Дмитрий. Ночью. Я сама видела, как он стоял перед открытым холодильником.
Дмитрий поперхнулся чаем и закашлялся.
— Ну съел, пап. Что теперь, из-за колбасы разбор устраивать?
— Ты мой сын, — отрезал Андрей Сергеевич. — Тебе можно.
Я молча подвинула тарелку обратно к Матвею. Потом распахнула холодильник и начала перекладывать продукты. Сыр, пачку масла, яйца, детские творожки, оставшуюся со вчера курицу — всё, что было куплено мной, я собрала на нижней полке. Кефир Андрея Сергеевича и его колбасу переставила наверх.
— Нижняя полка теперь моя и Матвея, — спокойно сказала я. — Верхняя — ваша. Готовить я буду на троих: на себя, Дмитрия и ребёнка.
— Да ради бога! — Андрей Сергеевич швырнул нож на разделочную доску. — Руки у меня на месте. Сам себе что-нибудь сварю.
— Наташ, ну это уже смешно, — поморщился Дмитрий. — Детский сад какой-то. Ты бы ещё таблички повесила.
Я открыла кухонный ящик, достала малярный скотч и маркер. Оторвала полоску, прилепила на край нижней полки и крупно вывела: «Н. и М.».
Хватило его решимости на четыре дня. Андрей Сергеевич варил себе пельмени из магазинной пачки, нарочно громыхал кастрюлями и запивал таблетки от давления прямо над раковиной, чтобы я, конечно, всё видела. По вечерам он звонил сестре в Сумы и дверь в комнату специально оставлял приоткрытой:
— Голодом меня держит, Ирина. Родного старика. Сын без работы сидит, а она холодильник по полкам делит.
В среду вечером Дмитрий вошёл ко мне в комнату и тихо прикрыл за собой дверь.
— Наташ, у него давление скачет. Ты чего хочешь добиться? — Он присел на край дивана и потер лицо ладонями. — Ну уступи ты. От тебя не убудет. И ещё… переведи мне, пожалуйста, на ремонт двигателя с зарплаты. И кредитку надо закрыть, проценты набегают. Найду работу — верну.
— Как вернул в прошлый раз? — спросила я.
— Наташ, это машина. Без машины меня вообще никуда не возьмут.
Деньги я ему всё-таки перевела в тот же вечер. А в четверг снова нажарила котлет — в маленькой синей кастрюльке, отдельно и без лука.
Андрей Сергеевич съел три штуки и за весь ужин не сказал ни слова. Только уже выходя из кухни, остановился в дверях и бросил:
— В воскресенье никуда не уходите. Будем разговаривать. Я всё посчитал.
В воскресенье к обеду Андрей Сергеевич вышел в выглаженной рубашке. За обычным супом он так торжественно никогда не появлялся, и от одного этого у меня неприятно похолодели пальцы.
Он дождался, пока я разолью суп по тарелкам, положил рядом со своей ложкой школьную тетрадь в клетку и раскрыл её на странице с загнутым уголком.
— Значит, так, — начал он. — С первого ноября платите шесть тысяч гривен в месяц. За проживание. Электричество и домофон — отдельно, как уже договорились. За Матвея ничего не беру, он всё-таки внук.
Он опустил палец ниже, к следующей строке.
— И вот ещё у меня отмечено. Стиральный порошок покупаю я, а стирают им все подряд. Туалетная бумага тоже моя. Лампочку в ванной я менял. Это, так уж и быть, в счёт не включаю, просто для порядка записал.
Дмитрий уставился в свою тарелку.
— Пап… это много, — выдавил он. — Может, хотя бы поменьше?
— Много? — Андрей Сергеевич постучал пальцем по тетради. — Сходи узнай, сколько сейчас стоит снять однокомнатную квартиру. Я с вас по-родственному беру. Мы с тобой в среду всё обсудили, чего ты теперь заднюю включаешь?
Я медленно повернулась к Дмитрию.
— В среду? — переспросила я.
— Наташ, ну… — Он наконец поднял глаза, но смотрел куда-то мимо меня. — Если честно, отец в целом прав. Съём нам дороже обойдётся. Я пока без работы, ты сама понимаешь. Давай сейчас уступим, а потом разберёмся.
Я вдруг с болезненной ясностью поняла, сколько раз Дмитрий уже вот так прятался за молчанием и опущенными глазами, пока Андрей Сергеевич принимал решения за нас обоих.
