— Поэтому я начал покупать такие, чтобы их без вопросов приняли обратно: ни царапины, ни вмятины, коробка запечатана, всё как с витрины. — Владимир провёл ладонью по лбу. — Помнишь, когда сервис закрылся, я на твой день рождения конверт оставил? Там было около двух тысяч гривен, больше тогда не наскрёб. А ты уже наутро отнесла всё в банк — на кредит. Сказала: не мои это деньги, семейные. А мне хотелось, чтобы хоть какая-то сумма была только твоей. Деньги ты бы не взяла. А коробку — взяла.
— Я её не брала, — тихо возразила Ирина. — Я возвращала.
— Вот именно. Возвращала, а наличные оставались у тебя. Если бы я картой платил, деньги вернулись бы мне. Потому и расплачивался купюрами.
— А я всё удивлялась, почему подарки дорожают, — сказала Ирина. — Думала, цены растут.
— Они тоже росли.
— В первый раз я прямо в очереди расплакалась, — призналась она. — Светлана мне молча салфетки подвинула.
— Мне она этого не рассказывала.
— Значит, умеет держать язык за зубами.
Ирина подняла на него глаза.
— А это твоё вечное «зато»? Ты же каждый раз говорил.
— Что «зато»… — Владимир пожал плечами. — Хотел, чтобы ты решила: мне без разницы. Так тебе, может, легче было бы сдавать.
— Легче не было. Было стыдно.
— Значит, плохо я придумал.
Ирина взяла полотенце и стала вытирать пальцы — неспешно, один за другим, будто ей нужно было занять руки.
— Я думала, ты просто скупой, — сказала она наконец. — Или совсем ничего не понимаешь.
— Одно другого не исключает. — Он покосился на казан. — Только я одного не мог уложить в голове. Ты все эти двадцать лет гладила мои рубашки старым утюгом, ещё маминым. Я смотрел на него и думал: ну ладно, раз сдаёт, значит, деньги ей нужнее.
— Они мне и правда были нужнее. На машинки.
— На какие ещё машинки?
— В моей комнате их четыре.
— Я знал, что ты там шьёшь. А сколько у тебя техники, не считал. Это ведь твоё дело.
Она опустилась на стул напротив. На столешнице лежали хлебные крошки; Ирина стала сгребать их ребром ладони в маленькую горку.
— В марте ты к Светлане ходил, — сказала она.
— Ходил.
— Зачем?
— Ты мультиварку не вернула. Я решил, что ты догадалась: я всё знаю, и обиделась. Пошёл спросить, нельзя ли принять товар позже срока. Я бы доплатил, если надо. А она сказала: правила есть правила.
— То есть ты хотел, чтобы я всё-таки смогла её сдать?
— Ну да.
Ирина долго смотрела на собранные крошки.
— Мне уже не надо было, — произнесла она. — С ноября у меня своё ателье. На улице Шевченко. Двадцать два квадрата. Договор я ещё в феврале подписала. Просто тебе не сказала.
Владимир замолчал так надолго, что в кухне отчётливо стало слышно, как ровно гудит холодильник.
— Не сказала, — повторил он глухо.
— А ты?
Он коротко усмехнулся, но в этом смешке не было ни капли веселья.
— Счёт равный, — сказал он. Потом помолчал и спросил: — Так чего ты хочешь? По-настоящему. Чтобы я уже знал.
Ирина задумалась. Не для вида — действительно задумалась. И вдруг оказалось, что ответить на простой вопрос почти невозможно.
— Не знаю, — призналась она.
— Вот и я не знал.
Владимир снова взял чек, пробежал глазами сумму и аккуратно положил бумажку обратно на стол.
— Ты поэтому мне такую же коробку принесла? Чтобы я сам заговорил?
— Нет. Сначала я хотела, чтобы ты покраснел. При всех.
— Я покраснел. Просто ты не видела — я под стол смотрел.
— Видела. Ты ещё ногой коробку задвинул.
— Ну вот.
— А потом мне нужно было, чтобы ты сказал, — добавила Ирина. — Я не понимала, как иначе начать.
— Теперь сказал.
— Возвращать будешь?
— Ещё чего. Я три года про этот казан говорил.
Он поднялся, снял казан с плиты и зачем-то сунул его обратно в коробку. Через секунду достал снова — по всему было видно, что он сам не понимал, куда его теперь ставить. Потом, не глядя на жену, спросил:
— А раскройный стол у тебя там есть?
— Пока нет. Не купила.
— У меня в гараже верстак стоит. Столешница дубовая, метр двадцать на два. Только высоту надо переделать.
— Я работаю стоя. Низковат будет.
— Подниму на ножках. Завтра приеду, сниму размеры.
В воскресенье Владимир проснулся раньше Ирины. Когда она вошла на кухню, казан уже стоял на конфорке, а над ним тянулся тонкий сизый дымок: Владимир прокаливал его с солью, как положено.
— Часа два так подержу, — сказал он, даже не обернувшись. — Потом маслом пройду.
Ирина вышла в коридор, взяла мультиварку — мартовский чек всё ещё был приклеен к крышке пожелтевшей полоской скотча — и принесла её на кухню. Поставила на стол, достала ножницы.
— Ты что делаешь? — спросил Владимир.
— Хочу наконец посмотреть, что внутри.
— Там кнопка какая-то тугая. Я ещё в магазине заметил.
Он выключил конфорку, вытер ладони о штаны и взял инструкцию. Ирина села напротив. Во дворе кто-то пытался завести машину: двигатель кашлял, захлёбывался и снова замолкал. Ирина вдруг вспомнила, как тридцать лет назад Владимир точно так же разбирался с инструкцией от детской коляски: сначала прочитал всё подряд, потом вернулся к началу и медленно водил пальцем по строчкам. Та коляска потом ни разу не сломалась.
Владимир дочитал booklet до последней страницы, перевернул назад и принялся перечитывать заново — уже с середины.
