Яблони стояли в белом цвету, будто их укрыли лёгкой пеной. Смородиновые кусты уже налились зеленью, на ветках теснились мелкие бутоны. Я задержалась возле них и невольно вспомнила, как когда-то мы с Анатолием высаживали эти кустики — молодые, крепкие, с двумя маленькими детьми, которых приходилось по очереди носить на руках. Тогда нам казалось: жизнь длинная, всё ещё впереди, на всё хватит сил и времени.
Хватило. Только вышло совсем не так, как мечталось.
Машину мы отдали в июне. Анатолий сам перегнал её новому хозяину, а назад добирался автобусом. Я стояла у подъезда и ждала. Он вышел, поправил куртку, посмотрел на меня и попытался пошутить:
— Ну что ж, пешие прогулки для здоровья полезны.
— Полезны, — кивнула я, хотя в горле защипало.
До квартиры мы дошли молча. В подъезде было темно: лампочка опять перегорела. Анатолий привычно вынул из кармана маленький фонарик — он всегда таскал его с собой — и осветил ступени.
— Аккуратнее, — сказал он. — Здесь одна ступенька ходуном ходит.
Я взяла его под руку, и мы стали подниматься медленно, осторожно, словно считали каждый шаг. На нашем этаже он остановился, открыл дверь и отступил в сторону.
— Проходи. Мы дома.
Я вошла, сняла обувь и прошла в комнату. Всё было таким же, как много лет назад. Обои так и остались старые — всё собирались переклеить, да вечно находились дела поважнее. Мебель простая, без красоты, зато надёжная. На стене висели снимки детей и внуков. Я долго смотрела на эти лица и думала: денег у нас почти нет, зато это у нас есть.
Вечером мы устроились на кухне. Чай был самый обычный, без конфет и печенья. Я повертела чашку в руках и сказала:
— Знаешь, я подумала… Может, снова начну шить. Раньше у меня неплохо выходило. Буду брать заказы — подшить, перешить, что-нибудь простое. Пусть небольшая прибавка, но всё же.
Анатолий нахмурился.
— Тебе трудно будет. Глаза уже не те.
— А что нам остаётся? Сидеть и ждать, пока само станет легче?
Он помолчал, потом ответил:
— В гараже тоже можно кое-что подработать. Мужики иногда просят: то починить, то посмотреть. Руки у меня пока помнят.
— Тебе ведь тоже тяжело.
— А тебе разве легко?
Мы переглянулись — и я вдруг поняла, что выдержим. Не потому, что мы такие уж сильные. Просто мы всё ещё вместе. Всю жизнь рядом. На этом и держались.
А дети… Дети не спешили помогать. Не из злости, нет. Скорее потому, что не понимали. Им, наверное, казалось, что мы всегда были такими: уставшими, немолодыми, с маленькой пенсией и вечной экономией. Они не видели нас другими. Не помнили, сколько мы работали, сколько раз отказывали себе, чтобы у них было нужное. Они не знали, что мы не откладывали не от беспечности, а потому что не из чего было откладывать. Всегда появлялось что-то срочное: Денису на курсы, Валерии на платье, внукам на подарки. Мы всё говорили себе: потом накопим. Только это «потом» так и не пришло.
Я не жалею. Наверное, если бы жизнь повернулась назад, я снова поступила бы так же. Но иногда очень хочется, чтобы дети понимали. Не для того, чтобы упрекнуть. Просто чтобы знали: старость — это не только пенсия и свободное время. Это когда пересчитываешь мелочь и думаешь, хватит ли до следующей выплаты на хлеб. И особенно больно становится, когда в ответ слышишь: «У нас своя жизнь».
А вы смогли бы отказаться от привычного, лишь бы не стать никому обузой? Или всё-таки попросили бы помощи, даже заранее зная, что вам могут отказать?
