Денис — ладно, с ним я уже понимала, чего ждать. Но Галина Сергеевна при чём? В мае она тут буквально на коленях ползала между грядками. Вернётся — а в её теплице чужие люди, дети бегают. Я даже Марине набрала, чтобы всё отменить, но после первого же гудка сбросила.
Потом позвонила Денису. Хотела сама сказать, заранее, без скандала: мол, так и так, давай обсудим нормально. Он трубку не взял. А через час в общем чате появилась свежая фотография: он с матерью на катере, оба довольные, а на Галине Сергеевне — моя шляпа.
На следующее утро я поставила подпись под договором.
Синий бассейн на нашем газоне
Вернулись они двадцатого июля, уже под вечер. Денис приехал загорелый почти до черноты, привёз чурчхелу и банку аджики. Выставил всё на кухонный стол, словно это был знак примирения.
— Ну что, миримся? — спросил он.
— Денис, мне нужно тебе кое-что сказать. Про дачу.
— Ирин, завтра, ладно? Я с дороги, почти двое суток толком не спал. Мать храпела так, что вагон подпрыгивал. Завтра расскажешь.
— Это правда важно.
— Что, помидоры засохли? Ну засохли и засохли, не конец света. Давай завтра.
Он ушёл в душ, а я ещё какое-то время стояла у двери ванной. Можно было крикнуть ему прямо через шум воды. Можно было дождаться, пока выйдет. Но я промолчала. Скажете, специально? Может быть. Только я уже два раза пыталась поговорить. Сколько можно стучаться в закрытую дверь?
Утром он поднялся в шесть, пока я ещё спала. Заехал за матерью и сразу повёз её на дачу. Отпуск у него продолжался, а Галине Сергеевне, конечно, не терпелось проверить теплицу.
О том, что произошло дальше, я узнала от Веры, нашей соседки через забор. Она потом звонила мне минут сорок и пересказывала всё с таким наслаждением, будто смотрела не семейную драму, а хороший сериал. По её словам, она как раз стояла у малины с лейкой и боялась даже лишний раз вдохнуть, чтобы ничего не пропустить. У Веры, кстати, с весны на заборе висит чей-то детский сандалик — всё ждёт, когда хозяин объявится.
Подъехали Денис с матерью к калитке, а та заперта изнутри. У нас так никогда не бывало. На газоне стоит огромный надувной бассейн, ярко-синий, в нём плескаются двое мальчишек. На верёвке сушится чужое бельё. Возле бани припаркована серая машина.
Галина Сергеевна, как рассказывала Вера, сначала решила, что это какие-то невероятно наглые воры. Подошла к забору и давай кричать:
— Вы кто такие? Что вы здесь делаете?
Марина вышла с договором в руках. Денис читал его прямо у калитки, долго, внимательно, даже губами шевелил. Галина Сергеевна всё порывалась пройти к теплице, но мать Марины вынесла ей миску первых розовых помидоров. Та миску даже не взяла.
Вера сказала, что Денис, к её удивлению, почти не кричал. Постоял, вернул бумагу, усадил мать в машину и уехал. Мне он позвонил уже с трассы.
— Ты понимаешь, что натворила? — голос у него был тихий, и от этого становилось только неприятнее. — Ты пустила чужих людей в наш дом?
— В мой дом, Денис. Приезжай, поговорим.
Разговор у нас вышел прямо в прихожей. Он вошёл, сел на обувную тумбу и так и остался сидеть в одном ботинке.
— Давай честно, — сказал он. — Баню кто строил?
— Ты.
— Сруб кто выбирал? Печь кто ставил? Я туда три отпуска вбухал. А мать? Она с рассадой с февраля носится. У неё все подоконники были заставлены стаканчиками. Ты ей теперь в глаза как смотреть собираешься?
— Примерно так же, как ты смотрел на меня, когда распечатку с вакансиями на холодильник вешал.
— Это вообще другое.
— Почему другое? Ты сказал, что я ничего не зарабатываю. Я услышала. И сделала выводы.
Я принесла из комнаты договор и телефон, открыла приложение. Тридцать тысяч гривен, чек, налог — тысяча двести гривен.
— Вот. Заработала. На своей собственности. Официально, с налогом. Ты же хотел, чтобы всё было по-честному.
— Я хотел, чтобы ты работу нашла! А не чтобы мою мать с её грядок выставила!
— Её никто не выставлял. До октября там живёт семья. Помидоры я буду привозить ей каждую субботу.
— Привозить… — он горько усмехнулся. — Ирин, ей не помидоры нужны. Ей нужно самой там копаться. Она без этого дома сидит и в стену смотрит.
Он замолчал и принялся развязывать второй ботинок. Шнурок затянулся тугим узлом, и он долго возился, не поднимая головы.
— Знаешь, чего я боялся все эти три месяца? — произнёс он наконец, обращаясь будто бы к ботинку. — Что на фабрике снова начнут сокращать, как тогда. Что кредит повиснет на мне мёртвым грузом. Я ночами считал: если что, продам машину, тогда протянем полгода. А ты ходишь и выбираешь: там далеко, здесь поздно, тут не подходит. Я не со злости это сказал. Я от усталости сорвался.
— А уехал ты тоже от усталости?
— Уехал, потому что отец всю жизнь ей обещал. Каждый год одно и то же: «Галя, на следующий год точно поедем». И ни разу не свозил. А я подумал: пока она сама ходит, пока премию дали.
Я стояла с договором в руках и вдруг не знала, куда его деть. Потому что он не врал. Про отца я тоже знала: Галина Сергеевна сама не раз рассказывала, как тридцать лет ждала этой поездки.
— Ты мог взять нас обеих, — сказала я. — Или хотя бы спросить меня.
— Мог. Не спросил. Расторгни договор, Ирин. Верни им деньги. Я сам доплачу за неудобства.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у них двое детей, а в квартире вскрыты полы. Потому что я подписала договор. Если откажусь без причины, верну залог и ещё неустойку заплачу, это там прописано. И вообще, Денис, я не хочу. Вот не хочу, и всё.
